Час ноль
Шрифт:
И тут Вайден расхохотался.
— Я думаю, вам нужно измерить температуру.
Хаупт увидел: Вайден приближается к нему, увидел его квадратное лицо, увидел ухмылку на этом лице и приготовленный шприц в руке, и тогда Хаупт вскочил. Но Вайден тут же схватил его и уложил снова.
— Спокойно, — сказал Вайден. — Без глупостей.
Хаупт завел дневник. Он рассказал об этом Георгу, показал даже тетрадь, на которой написал «Дневник», и демонстративно положил ее в ящик письменного стола. Из Георга ничего нельзя было вытянуть. Да, иногда он видел отца в деревне. Но тот избегал встреч с ним. От дальнейших расспросов Хаупт отказался. Георг и в самом деле ничего не знал.
Как-то раз ближе к вечеру, спустя несколько дней после визита Хаупта к Вайдену, в дверь
— Я давно хотел с вами поговорить, — , сказал Мундт. — Вы позволите, я сяду?
Мундт был в своем «одеянии». Он тогда подробно объяснял им происхождение и смысл необычного для этих мест словоупотребления, объяснял, почему именно это слово он считает более точным и, что немаловажно, более достойным, нежели слово «костюм». Сам Мундт был родом из Гельзенкирхена. Его «одеяние» было костюмом из тонкого черного сукна, вместо двух лацканов у него имелся всего лишь узкий стоячий воротничок. Что-то религиозно-аскетическое было в облике Генриха Кристиана Мундта, когда он надевал свое одеяние; когда же он поворачивался в профиль, то оказывался немного похож на Стефана Георге [28] .
28
Георге, Стефан (1868–1933) — немецкий поэт-символист.
Хаупт был поражен. Но Мундт не стал дожидаться приглашения сесть. Он был, видимо, уверен, что получит его, и, когда Хаупт и в самом деле предложил ему стул, Мундт на нем уже сидел.
Когда Мундт в своем одеянии входил в класс, это значило, что они приблизились к кульминационному пункту в чтении какого-нибудь отрывка или в интерпретации стихотворения, что предстояло нечто особенное, об отметках уже не было речи, а выполнены ли домашние задания, значения не имело. Среди гробовой тишины, которая немедленно воцарялась в классе при появлении директора, Мундт долго смотрел в окно, а затем медленно начинал излагать текст, которым они должны были заниматься.
Хаупт терпеливо дожидался, пока Мундт, как и прежде долго смотревший в окно, повернется. И как и прежде, Хаупт не осмеливался все это время даже шевельнуться.
— Я вас понимаю, — сказал Мундт и посмотрел Хаупту в глаза.
Это были слова, которых Хаупт ожидал меньше всего. Ибо выражение, прямо противоположное по смыслу, — «Я вас не понимаю» — Мундт употреблял в свое время особенно часто, когда проявлял свое отношение к ответу учащегося Хаупта, которому он в течение трех лет преподавал немецкий язык и литературу в старших классах, а также был его классным руководителем. «Я вас не понимаю, Хаупт».
«Но ведь совсем не обязательно сравнивать Раабе с Шеффелем [29] , — сказал, к примеру, как-то раз учащийся Хаупт. — Его уж скорее надо сравнивать с Диккенсом или Бальзаком. Шеффель же просто провинциален».
«Я вас не понимаю, — сказал тогда директор Мундт. — Но я запрещаю вам подобную заносчивость», — прикрикнул он.
— Я понимаю вас, — сказал Мундт. — Перед лицом этой ужасной катастрофы, перед лицом глубочайшего унижения, в которое когда-либо был ввергнут немецкий народ, я прекрасно понимаю вашу озлобленность и ваше разочарование.
29
Шеффель, Йозеф Виктор (1826–1886) — немецкий писатель, представитель так называемого «поэтического реализма».
Когда Мундт в своем одеянии стоял у окна, смотрел на улицу и ждал, пока тишина не станет гробовой, и когда он потом начинал говорить, в этом не было ничего театрального. Нередко он даже не убирал рук из-за спины или не вынимал их из карманов сюртука, не говоря уж о том, чтоб помахивать в такт книгой или небольшой брошюрой с классическим текстом. Он произносил текст внятно и отчетливо, так что внутренний драматизм содержания обнажался сам по себе. И даже те ученики, что имели хорошие
Проблема возникала, когда текст подходил к концу. Тогда в классе должна была воцариться тишина, мелодия текста должна была отзвучать и перерасти в полное молчание, но, с другой стороны, тишина не должна была продолжаться слишком долго, не должна была превратиться в симптом замешательства. И незадолго до того мига, как это могло произойти, начинал, как правило, что-то говорить Хаупт. Понятно, чтобы избежать подобного превращения, мог сказать что-нибудь и сам Мундт, по это было бы с педагогической точки зрения вынужденное решение. Таким образом, чаще всего говорил что-то Хаупт, и почти всегда он говорил что-то такое, от чего глаза Мундта вдруг вспыхивали, и дрожь пробегала по рядам сидевших в оцепенении учеников.
И тогда уж начинали говорить все, перебивая друг друга.
Несмотря на это, Хаупт не считался хорошим учеником. Правда, директор Мундт не мог в большинстве случаев не поставить ему за сочинение хотя бы «хорошо», тем не менее Хаупт хорошим учеником не считался. План сочинения он составлял, как правило, уже после того, как оно было написано, а ведь Мундт придавал большое значение плану. Для плана Хаупт всегда оставлял впереди две чистые страницы. Но Мундт легко догадывался, что они заполнялись позже, так как Хаупту обычно не хватало места, и почерк его в конце становился все более мелким, убористым и неровным. Весьма скверный почерк, кстати сказать. И естественно, Хаупт часто попадался на невыполнении домашних заданий. Но всего этого, к сожалению, было недостаточно, чтобы причислить Хаупта к плохим ученикам. Главное же, почему директор, одетый в повседневный свой костюм, считал Хаупта плохим учеником, была глубокая внутренняя убежденность Мундта, что учащийся Хаупт у него ничему научиться не может.
Обычной одеждой директора Мундта был уличный костюм неопределенного коричневого цвета и галстук, тоже достаточно неопределенного цвета, но все-таки скорее темно-коричневый. В этом костюме директора Мундта невозможно было отличить от почтового инспектора или от какого-нибудь другого чиновника. Эстетически костюм этот был из того же ряда, что и конторская мебель, от него словно исходил запах бумажной пыли и мастики. За все свои школьные годы Хаупт не видел Мундта в другом костюме — если, конечно, тот не был в своем одеянии. Или этот костюм не изнашивался (что было, конечно же, неправдоподобно), или (и это было куда правдоподобнее) Мундт всегда заказывал себе одинаковый костюм из одинаковой ткани. И вот в этом костюме, то есть в обычной своей одежде, Мундт с завидным упорством воспринимал Хаупта как плохого ученика. Ибо о каких бы текстах ни рассуждал директор Мундт, Хаупт давно уже их прочитал. Таким образом, Хаупт ничему у него научиться не мог, а ученик, который ничему не учится, — плохой ученик. В самом деле, что касалось немецкого языка и литературы, то директор Мундт ничего не мог открыть нового учащемуся Хаупту, он мог разве что научить его методике преподавания этих предметов в немецкой гимназии. Итак, учащийся Хаупт учился уже не ради жизни, но ради школы. Учащийся Хаупт бросал директору Мундту вызов.
Директор Мундт решил в этом случае прибегнуть к иронии. Однако учащийся Хаупт тактично старался пропускать мимо ушей его постоянные шпильки. Разве что иной раз Хаупт поднимал руку и просил разрешения выйти — ему очень нужно. Это не было уловкой, в чем директор Мундт смог однажды убедиться лично, тихонько прокравшись следом за ним. К тому же отец Хаупта, заместитель директора, зашел как-то к Мундту и объяснил, что сын его и в самом деле страдает нервной желудочной коликой и потому он просит, чтобы сыну позволяли удаляться из класса всякий раз, как тот почувствует в этом необходимость. Вообще-то довольно странное определение для естественной потребности школьника, счел Мундт.