Час абсента
Шрифт:
— Не повезло тебе, дамочка, ну ничего, привыкнешь.
— Гуинплен, — прошептала Инна, — уродина. Гуинплен нашел свое место на подмостках, а я? Что делать мне? Я, кроме журналистики, ничего не умею.
— Ты поплачь, милая, поплачь, легче станет.
Пономаренко стало себя жалко, так жалко, до ужаса.
— За что? — завыла она, и слезы потекли ручьем.
— Борисович, нельзя ей плакать. Слезы под бинты просочатся, будет еще хуже, — вдруг услышала она предостережение второго врача.
Инна испугалась и стала часто-часто дышать,
— Инна Владимировна, к вам посетители. — Борисович наклонился, и она снова увидела его усы, бороду и насмешливые, издевательские глаза.
— Никого я не хочу видеть, — прошептала Инна.
— Нельзя, нельзя замыкаться в своем горе. С друзьями легче будет.
«Какие друзья? У Гуинпленов нет друзей», — подумала раздавленная Пономаренко.
— Проходите, проходите, господа, — уже командовал Борисович, — что это у вас? Цветы? Цветы можно. Шампанское? Уберите. Какое шампанское в ее положении?
Инна увидела толпу коллег. На переднем плане красовался редактор с цветами. Рядом Гоша Отрепьев с каким-то горшком в руках. Инна присмотрелась и увидела, что из горшка торчал кактус. Подпирала всех массивная Василиса Илларионовна, корректор. В тени ее внушительного бюста спрятался дизайнер Димочка с тортом наперевес. Остальных она просто не рассмотрела. Она заплакала.
— С днем рождения, дорогая Инночка! — загремел нестройный хор коллектива газеты «Криминал-экспресс».
— Не травите душу, уйдите, — прошептала Инна. Она вспомнила, что завтра у нее действительно день рождения. Или уже сегодня? Ей стало грустно и тошно. Она первый раз подумала о самоубийстве. Лучше сразу поставить точку.
Она отвернулась от коллег и даже не заметила, что поворот дался ей слишком легко. Наступила гробовая тишина. Очевидно, никто не знал, как себя вести в подобной ситуации.
— Пономаренко, и долго ты будешь валяться? — Виктор Петрович, редактор, неожиданно засмеялся. Ужас. А за ним стали смеяться все остальные.
«Вот их истинное лицо!» — грустно подумала Инна.
— Хватит изображать из себя несчастную! Вставай. Пора промочить горло за твое здоровье.
Инна не шелохнулась.
— Правда, Инночка, ты залежалась, так привыкнешь бездельничать, это вредно. — Василиса Илларионовна подошла к кровати и, как пушинку, повернула Инну лицом к коллективу.
— Да снимите с нее эти бинты. — Это уже командовал Гоша.
Странное торможение напало на Пономаренко. Она готова была драться, отстаивая бинты на собственной физиономии.
— Как мы тебя классно разыграли, а?
— Что?! — Инна резко села. — Розыгрыш?! Это был розыгрыш?!
— Наш подарок на день рождения! — подтвердил Виктор Петрович и приветственно помахал букетом.
Инна оцепенела. Подскочил Борисович и стал быстро разматывать бинты.
— Да очнись ты, Пономаренко! Здорово, правда? — Гоша протянул кактус. — Это тебе на память. Жизнь прекрасна, Инночка!
Пономаренко отпихнула пропахшие табаком руки Борисовича и стала ощупывать
Минуты три она вращала глазами как безумная. Все виновные стояли пред ней и счастливо улыбались.
«Коллективчик, мать вашу!» — выругалась Инна.
— Мы подарили тебе второе рождение! — Главный редактор взмахнул цветами. — Лови!
Цветы упали на кровать. Она перевела взгляд. Красные гвоздики упрямо топорщили лепестки и издевательски подмигивали.
— Не люблю гвоздики, — отрезала Инна. Она осторожно откинула простыню и увидела, что полностью одета.
— Пора за стол, Инночка, — сказал Виктор Петрович. — Прошу. — Он взмахнул рукой. Белая стена оказалась просто ширмой и начала собираться гармошкой. Банкетный зал был в полной готовности: с закусками, лимончиками, оливками и водочкой.
— Это больница? — глупо спросила Инна.
— Это ресторан, временно замаскированный по сценарию под больничку, — с готовностью объяснил Гоша. — Инна, бери кактус, а то я его могу помять нечаянно.
— Засунь его себе…
— Наконец-то наша Инночка пришла в себя, — сообщила всем Василиса Илларионовна.
Инну похлопывали по плечу, рассказывали наперебой, как они волновались, потом выпили по рюмашке водки, и постепенно все начало устаканиваться. Инна уже посмеивалась над своими переживаниями и даже смогла оценить изюминку замысла.
И тут она увидела автора. Вот кто сыграл с ней кошмарную шутку. Вот чей дьявольский ум гулял по ее нервам и рвал на части ее человеческое «я». Она увидела Марину.
Марина заметила повышенное внимание Пономаренко к себе, приветливо улыбнулась и помахала рукой.
«Все машут ручками. Замахали!» — подумала Инна и отвернулась.
— Нет, надо объясниться, что она возомнила? Что я брошусь к ней на шею со словами благодарности? — тут же решила очень последовательная Пономаренко.
— Инна, что ты шепчешь? — спросила любопытная Василиса Илларионовна.
Инна вздрогнула.
— Да ты дрожишь вся. — Василиса Илларионовна схватила холодную руку Пономаренко и зажала ее в своих горячих ладонях. — Советую тебе написать обо всем, что ты прочувствовала, Инночка, прекрасный репортаж получится. Поделись с народом своими переживаниями.
— Сначала глаза выцарапаю кое-кому.
Марина подошла сама.
— Вы хотите со мной поговорить? Предвижу, разговор будет сложным.
— А вы хотели признательности и дифирамбов…
— Нет, справедливости. Я абсолютно уверена, что вы испытали жгучую радость, настоящий восторг, неподдельное счастье, когда обнаружили свое лицо в целости и сохранности. Только в детстве мы чувствуем так остро и ярко. Признайтесь, ради такого кое-чем можно и пожертвовать.