Чародей и Дурак
Шрифт:
Мелли больше не противилась его прикосновениям. Все ее внимание было поглощено тем, как Кайлок произнес последнюю фразу. Не было ли в ней обещания? Она осторожно коснулась мизинцем его руки.
— Но задуманное может и не осуществиться?
Кайлок, отведя руку, поднял другой рукой фонарь к самому лицу Мелли.
— У вас, я вижу, губы не накрашены.
У Мелли часто забилось сердце. Фонарь был так близко, что обдавал жаром ей щеку. Несмотря на все усилия, она начинала испытывать панику. Она не знала, чего хочет от нее Кайлок, и не
— Нет, — сказала она, словно двигаясь ощупью в темноте. — Не накрашены.
Кайлок поднес фонарь еще ближе — вот-вот обожжет ей лицо.
— Вы и прежде не красились подобно шлюхе, верно?
Мелли, не в силах больше терпеть жжение, сжала кулак и ударила Кайлока по руке.
Кайлок упустил фонарь — тот упал на каменный пол, и пламя заколебалось. Кулак короля врезался в челюсть Мелли, и все ее шейные кости хрустнули разом. Кайлок навалился на нее, разрывая на ней одежду.
Она закричала, и он ударил ее головой о стену.
Боль прошила череп, и перед глазами все поплыло, но она не перестала кричать.
Пальцы Кайлока шарили у нее под корсажем. Она боролась с ним, но руки ее не слушались, словно она напилась допьяна. Он разодрал платье у нее на груди.
Мелли, хотя зрение изменяло ей, увидела отблеск пламени за его плечом — камыш на полу загорелся.
Кайлок, тоже, как видно, почувствовав жар или дым, вскочил и раскидал камыш ногой. Деревянная скамья стояла около Мелли, далеко от огня, а все остальное здесь было каменным. Кайлок топтал горящие стебли. Пламя лизало его сапоги. Он обернулся в поисках воды, чтобы залить пожар, и замер на месте.
Мелли лежала недвижимо, с обнаженной грудью, и пламя пожара ярко освещало ее округлившийся живот.
К нему-то и был прикован взгляд Кайлока.
Лицо короля изменилось — теперь оно выражало уже не ярость, а безумие. Страх Мелли дошел до такой степени, что воздух вырвался из ее легких, словно при последнем издыхании.
Кайлок перевел взгляд — теперь он смотрел ей в глаза. Пожар постепенно угасал, не находя себе пищи. Комната наполнилась дымом. Пустота в груди мучила, как голод, — Мелли хотелось вдохнуть, но она боялась втянуть в себя нечто более смертоносное, чем дым. С затылка по шее стекала кровь, глаза слезились.
Дым был черный, с хлопьями сажи. Кайлок шагнул к ней. Мелли, приоткрыв губы, вдохнула черноту. Тело противилось ей, грозя удушьем, но она втягивала дым все глубже и глубже.
Дым был горек и жег ей легкие. Но когда руки Кайлока коснулись ее, горечь обернулась спасением.
Мир отошел куда-то далеко, оставив Мелли во мраке.
Когда Скейс дотащился до деревьев, камзол на нем промок от крови. Стрела вонзилась в левую лопатку, оцарапав кость. Он полз на животе, помогая себе правой рукой.
Его лошадь, привязанная к стройному ясеню, тихо заржала, почуяв его.
— Ш-ш, Кали, — прошептал он.
Листва, совсем недавно начавшая опадать, была еще густа
Тошнота вскоре прошла, оставив лишь мерзкий вкус во рту. Скейс выпрямился во весь рост и прислонился к дереву. Тихо цокнув языком, он подозвал к себе лошадь. Кобыла подошла, насколько позволил ей повод, и Скейс снял с нее седельную суму.
Это усилие вызвало у него новый приступ боли и тошноты. Скейс нашел в сумке все, что нужно: мазь, острый нож, бинты и фляжку с водкой. Ее он выпил залпом, оставив только глоток на дне. Водка огнем прошла по горлу и разожгла костер в животе. Теперь нужно было действовать быстро, пока она, притупив чувства, еще не отуманила ум. Остаток водки он вылил на кусок бинта и протер им участок вокруг раны, нижнюю часть стрелы, нож и пальцы.
Древко он обломил еще раньше, и теперь из лопатки торчал кусок стрелы с ладонь длиной. Скейс расширил ножом рану по обе стороны от острия. Рыцарь воспользовался обыкновенным наконечником, как и подобает человеку чести, — ни тебе зазубрин, ни острой заточки, ни скоса. Скейс только плечами пожал — он-то целил в рыцаря зазубренной стрелой.
Расширив рану, он взялся за остаток древка, приказал себе не напрягаться и выдернул стрелу.
Боль впилась в него когтями. На ногу выплеснулась моча. Несмотря на разрез, острие все-таки глубоко пропахало плоть.
Но Скейс не вскрикнул. Он никогда не кричал — даже в детстве.
Он обмяк, привалившись к дереву, зажав рану бинтом. Кровь при луне казалась черной. Он быстро слабел — водка уже туманила ум.
Зажимая рану, он клял Таула со всей ненавистью побежденного. Рыцарь послал стрелу влево, предположив, что Скейс отскочит, — и угадал, хотя мог бы выстрелить и вправо. Скейс думал, что уходит от опасности, а наткнулся прямо на стрелу. Если бы рыцарь целил прямо в сердце, Скейс ушел бы без единой царапины. Так нет же — тот метил в белый свет, а попал в яблочко.
Скейс угрюмо покачал головой — кровь все никак не унималась.
Одно утешение он извлек из нынешнего поединка. Таулу повезло, вот и все. Скейс знал, что такое удача, и знал, что когда-нибудь она непременно кончается. Счастливец рано или поздно становится неудачником. И когда он встретится с Таулом снова, они будут на равных.
А встретятся они непременно.
Завтра Скейс найдет кого-нибудь, кто зашьет ему рану. А потом, пожалуй, отдохнет несколько дней, чтобы дать ей затянуться. За это время он потеряет след рыцаря, но ему известна конечная цель Таула, известно, куда тот вернется, — с помощью Баралиса Скейс найдет рыцаря в любом месте.