Чародей и Дурак
Шрифт:
Таул ни разу не участвовал в походах ордена и ничего не смыслил в устройстве их лагерей.
— Трудно сказать. Человек двадцать. Иногда в караул назначают первогодков-оруженосцев, иногда — полноправных рыцарей. Зависит от того, как велика опасность.
Голос Андриса выдавал, что и он неспокоен. После гибели Крейна отряд возглавил он — и в первый же раз ему как командиру выпала не просто отчаянная, но явно изменническая миссия. Он ведет своих людей против Тирена.
Крик совы заставил обоих вздрогнуть.
— Давай вернемся к остальным, — сказал Таул. — Сигнал последует меньше чем через полчаса,
Их было меньше девяноста человек. Мафри и Корвис с тридцатью воинами каждый выехали к западной стороне лагеря:
Корвис — на северо-запад, Мафри — на юго-запад. Там они должны рассредоточиться и окружить лагерь с севера, запада и юга. Люди Андриса по их сигналу атакуют с востока. Таул с Джервеем и четырьмя высокоградцами вторгнется в лагерь первым и попытается захватить Тирена.
Двадцать человек ждали в темноте за рощей. Таул почти никого из них не знал. Они исхудали после семидневной скачки и закалились от жизни в горах. Им удалось отдохнуть от силы два-три часа, но стоило только взглянуть на их темные обветренные лица, чтобы понять: они даже не помышляют о сне и хотят одного — мщения.
Им понадобилось три часа, чтобы добраться до южной равнины Брена, и весь последний час высокоградцы ехали мимо разлагающихся тел своих соотечественников. Кайлок не стал утруждать себя погребением. Пять тысяч трупов были брошены на волю непогоды и стервятников. Таула от этого зрелища затошнило, но люди Мейбора пришли в ярость, видя, что их друзьям, братьям, соратникам и вождям отказано в достойном погребении.
Таул понимал, что они будут драться не на жизнь, а на смерть, — их глаза и теперь горели яростным огнем.
— Джервей, — шепнул Таул, спешившись. — Вы готовы?
— Готовы, Таул, — бодро откликнулся тот.
Таул улыбнулся ему. Молодой рыцарь получил свое второе кольцо совсем недавно: кожа на месте ожога еще не зажила.
— Надеюсь, ты принял в расчет нынешний холод и натянул свой лук потуже.
— Берлин предупреждал меня, что ты горазд учить ученых, — усмехнулся Джервей.
Оба рассмеялись, и Таул, нагнувшись, наскреб пригоршню мерзлой земли. Она слишком застыла, чтобы приставать к коже, и Таул сперва поплевал на нее, а потом уж намазал ею лицо, с удовлетворением отметив, что четверо идущих с ними высокоградцев уже сделали то же самое. Джервей последовал примеру Таула, вымазав заодно еще руки и шею.
— Береги себя, друг, — сказал Таул Андрису. — До скорого свидания — хочу верить, что тебе не придется спасать мою шкуру.
Андрис пожал ему руку. Два дня назад он только улыбнулся бы в ответ на такие слова, но теперь остался серьезен.
— У тебя осталось полчаса темного времени. Используй его с толком.
Глядя в лицо светлокожему северянину Андрису, Таул внезапно осознал в полной мере, что требуется от него и его людей. Они должны преступить первейший завет рыцарства: верность своему главе. Ум Таула омрачился сомнением: не слишком ли многого он просит? Честно ли он поступает, втягивая этих рыцарей в свою собственную войну? Он открыл рот, чтобы сказать Андрису, что еще не поздно отступить, но тот опередил его, сказав:
— Борк да будет с тобой.
То, как Андрис произнес эти слова, заставило Таула заподозрить, что тот прочел его мысли.
— Ступай, — сказал Андрис. — Время сомнений прошло. Таул склонил голову. Сначала Мелли, потом Андрис — чем он заслужил столь самоотверженные дары? Таулу вспомнилась встреча с демоном в озере. Быть может, будущее еще позволит ему стать достойным этих даров.
Джервей позвал его. Таул поднял руку, прощаясь с Андрисом, и зашагал на запад.
Во сне за ним гонялись ощеренные собаки. Они лаяли, клацали зубами и норовили схватить его за пятки, но так ни разу и не укусили.
Баралис понимал, что судьба предостерегает его. Ум его оставался острым даже теперь, когда тело было изнурено до предела. Сны посылаются человеку не зря, тем более такие настойчивые. Что же он сделал не так? Чего не предусмотрел? Чего не довершил? В другое время он обратился бы лицом к призрачным псам судьбы, посмотрел бы им в глаза и вырвал у них все их тайны. Но такие вещи требуют большой затраты и телесных, и духовных сил — у Баралиса ни тех, ни других не осталось ни капли.
Ворожба против Джека привела его на грань гибели. Увидев Джека, вынырнувшего из-за портьеры, он понял, что должен уничтожить его, несмотря на то что уже затратил много сил на рыцарей, стоявших в карауле. Надо было найти в себе силы и излить чары еще раз.
И что это был за всплеск! Острый как нож убийцы, плотный как защитная стена. Доли мгновения стали его сообщниками и неожиданность — его союзницей. Он заметил врага прежде, чем враг заметил его. Эта схватка не была состязанием в силе или в мастерстве — время решило все. Джек не успел ничего предпринять в свою защиту — стрела Баралиса уже слетела с тетивы.
Но все имеет свою цену, и теперь Баралис расплачивался за свой успех. Не в силах шевельнуть ни единым мускулом, он валялся в постели, а Кроп ходил за ним. Через несколько дней силы вернутся, а на случай чего-либо непредвиденного есть разные зелья. Пока что Баралис принимал обычные в таких случаях средства — насыщенные минералами растворы и колдовские снадобья. Кроп вливал их ему в рот, пока он спал.
Чувства Баралиса хотя и ослабели, но не дремали. Как бы Кайлок не выкинул чего-нибудь, как бы не стал колдовать под действием досады или ярости. Бегство Меллиандры должно тяжело сказаться на короле. Он строил какие-то планы касательно дочери Мейбора — планы, о которых Баралис мог только догадываться, — и то, что ее украли у него из-под носа, может усугубить безумие короля. Но пока все было тихо. Ни чар, ни приступа бешеной ярости — никакого бурного проявления чувств.
Баралис, смутно сознавая присутствие Кропа в комнате, принуждал себя проснуться: надо выяснить, что происходит с королем.
Баралис поднимался вверх сквозь хрупкие пласты забвения, ломая их как льдинки. Собаки продолжали гнаться за ним и лаяли с пеной у рта, предостерегая о чем-то. Еще один слой сна, стеклянный, тонкий как вафля, — и он окажется в мире яви. Баралис нажал своей волей на эту тонкую пелену, и она разлетелась вдребезги. Он увидел спальню, потом Кропа, потом отражение в зеркале. Отражение своего сна — свору бегущих гончих.