Чародей и Дурак
Шрифт:
Джек так и не сумел придумать достойного ответа. Отношения между отцом и сыном были для него закрытой книгой.
Ответил, как ни странно, Таул. Он еще не оправился после своей исповеди на лестнице и говорил тихо и хрипло.
— Мейбор хорошо сделал, позаботившись о своем сыне. Не все отцы думают о том, чтобы избавить своих сыновей от чувства вины.
Таул был мрачен. Что-то еще гнетет его, кроме смерти сестер, подумал Джек. Почему о сестрах не позаботились родители? Почему в каждой семье таится столько боли и горя?
Грифт открыл перед ними дверь.
— Вы
— Да, — сказал Джек. — Встретимся в Брене.
Грифт кивнул. Он вдруг показался Джеку совсем старым — старым и маленьким.
— Благослови вас Борк в пути.
— И тебя, Грифт.
Таул обернулся с порога:
— Я хотел бы передать Мелли что-нибудь от ее отца.
Грифт молча отрезал у Мейбора прядь волос, перевязал шелковым лоскутком от камзола и подал Таулу. Серебро волос и красный шелк — родовые цвета Мейбора.
Баралиса беспокоило то, что Скейс не ответил на его послание. Прошла уже неделя с тех пор, как они общались в последний раз, и Баралис стал подозревать, что со Скейсом что-то случилось.
Никто бы не осмелился тянуть с ответом Баралису так долго — и, уж конечно, не Скейс.
Баралис взял на ноготь щепотку снадобья, освобождающего дух, и проглотил всухую. Он позволил себе сделать глоток вина, лишь когда горький вкус исчез уже с языка. Такие мелкие упражнения воли полезны — они помогли ему стать таким, какой он есть.
Он поднял руку, и Кроп, затыкавший щели в ставнях чесаной шерстью, разворошил огонь. Баралис тем временем составил в медном сосуде смесь из крови, лиственного сока и снадобья и сделал подобающие пассы. Сидя на мягком стуле, он вдохнул колдовские пары. Тело, как всегда, оказало отчаянное сопротивление, отказываясь уступить тьме.
Но вот сознание сместилось и взмыло над телом, столь же бесплотное и невесомое, как пыльца на ветру. Оно возносилось все выше, проходя сквозь камень как сквозь воду и сквозь воду как сквозь воздух. Баралис сделал круг над озером для разбега и над городом, чтобы напасть на след. Ответы Скейса на его послания оставили колдовской запах, могущий послужить нитью в лабиринте. Баралис принюхался и полетел по следу. Теперь Скейсу уже не скрыться.
Он летел на юг высоко над горами, выше облаков. Луна ярко светила, но не грела, и звезды мерцали, как маяки. Они взяли бы его душу себе, если бы могли. Но сегодня это им не удастся. Да и никогда не удастся, если будет на то его воля.
След, слабый с самого начала, по прошествии десяти дней превратился в прерывистую линию. В последний раз Скейс связался с ним после того, как рыцари захватили в плен ученика пекаря и ренегата Таула. Скейс намеревался следовать за ними на север и при первом удобном случае убить обоих. Так он по крайней мере сказал. Баралис подозревал, что Скейс ведет свою игру.
Впрочем, что бы ни случилось со Скейсом, на рыцарей можно положиться: они доставят беглецов в Брен. Уж Тирен-то Баралиса не подведет.
Баралис по-прежнему летел на юг вдоль Хребта, постепенно снижаясь. Горы вздымались навстречу как копья, звезды кололи как
Собрав в пучок все свое чутье, Баралис обратился на север и «втянул в себя» воздух. Он искал каких-то материальных следов — на отзвуки колдовства полагаться больше не приходилось. Очень медленно он двинулся обратно на север. Теперь он пользовался только своими органами чувств, примечая пятна от залитых костров и трупы, по которым мог следовать Скейс, вынюхивая запах лошадиного навоза.
У холодного озера Ормон Баралис вновь уловил запах Скейса — легкий, давно простывший. Баралис снизился над зеленой, насыщенной минералами водой. Дело выглядело так, будто Скейс растворился в озере. Озадаченный Баралис полетел вдоль кромки берега.
Он чувствовал, что слабеет. Он слишком долго отсутствовал, и тело призывало его обратно. Баралис, не внимая призыву, летел дальше, то погружаясь в воду, то выныривая, продираясь сквозь сухой камыш и голый кустарник, обшаривая берега. За пределами озера следов не было — искать следовало только здесь.
Наконец у зеленого отлогого берега запах стал чуть крепче. У кромки воды, под сенью старого горного ясеня, лежало, наполовину погруженное в озеро, полузамерзшее тело Скейса с торчащей из груди стрелой.
Скейс, видимо, выплеснул свои чары в самый миг смерти не успев послать их в цель, и ледяное озеро Ормон поглотило их. Предсмертная ворожба имеет свойство держаться еще долго после того, как остынет труп, потихоньку делая свое дело. Ворожба Скейса, хоть и слабая, подчинялась тому же закону.
Острая судорога прошла по всему существу Баралиса. У него осталось совсем мало времени. Его холодное, опустевшее тело не протянет долго, если не вернуть в него животворный разум.
Перед тем как сняться, Баралис быстро осмотрел стрелу в груди Скейса, и увиденное заставило его содрогнуться. Черное с желтым оперение — эмблема Вальдиса. Скейса застрелили рыцари, пленившие Джека и Таула.
Быть может, это просто случайный выстрел в непрошеного гостя, но почему тогда тело лежит в озере, а не на холме близ лагеря? Баралис поддался притяжению своей крови и полетел обратно в Брен. Он не видел больше ни луны, ни звезд, ни облаков и не думал о них. Перед ним стояло черно-желтое оперение той роковой стрелы. С чего это рыцарям вздумалось защищать Джека и Таула?
Тавалиск корпел над книгами, претерпевая голод, раздражение и телесную немочь. Он так натрудил себе шею, что она скрипела при каждом движении, — словно проклятый сверчок завелся за воротом.
Захлопнув очередной фолиант, Тавалиск дернул колокольчик. Пора выпить чего-нибудь прохладительного, пообедать как следует и подвергнуться неизбежному разговору с Гамилом. Не подобает архиепископу рыться в книгах — ему следует освободить свой ум для более возвышенных целей. Значит, за книги надо засадить Гамила.