Чародей и Дурак
Шрифт:
Тавалиск только что вернулся из сокровищницы, где следил за укладкой своего добра. Завтра все увезут: половину в один городок к югу от Брена, половину в дом на Хламидной улице. Архиепископ несколько успокоился на сей счет — полного покоя он не знал уже давно. Послезавтра никто уже не сможет запустить свои жадные лапы в его сокровища.
Созерцание множества драгоценных камней, святых икон и золота пролило бальзам на душу архиепископа. Если дело обернется к худшему — а судя по тому, что происходит на севере, это весьма вероятно, — он по крайней мере сможет достойно уйти на
Юг, конечно, окажет Камле помощь, но такие города, как Марльс, Тулей и Фальпорт, не сознают еще в полной мере, сколь велика исходящая от Кайлока угроза. Юг веками относился к Северу с презрением, считая его отсталым, его жителей — варварами, его города — первобытно простыми крепостями, а его политика вовсе не принималась в расчет. Тавалиск потер свой пухлый подбородок. Подобный образ мыслей может оказаться для Юга роковым.
Дюжина жареных бараньих сердец стыла на блюде. Тавалиск отодвинул их — не было аппетита.
Потом проверил, хорошо ли завешены окна, и повернул ключ в двери. Из сокровищницы он привез с собой только один ларец и сейчас открыл его. Чужим рукам Тавалиск не мог его доверить. Содержимое ларца было куда дороже и опаснее золота.
Он поднял крышку. Взору открылись книги и свитки, потускневшие, как старая кожа. Запах, вылетевший из ларца, пробудил воспоминания. Рапаскус. Это его труды.
Труды величайшего за последние пятьсот лет богослова, ошибочно доверенные молодому честолюбивому клирику, известному как отец Тавалиск.
Тавалиску вспомнилось путешествие через Северный Кряж. Была ранняя весна, с запада дули холодные ветры, и снег под ногами сделался мокрым. Караван, с которым ехал Тавалиск, должен был то и дело останавливаться, чтобы расчистить тропу. Переход через горы занял у них целый месяц — летом на это ушла бы неделя. Тавалиск, хорошо заплативший менестрелям за то, чтобы ехать с ними, почти не выходил из крытого возка, перечитывая украденные бумаги.
Когда они добрались до Лэйрстона, он знал труды Рапаскуса не хуже, чем если бы сам их написал. Великий мудрец умер, дом его сгорел дотла, и эти книги были единственным, что от него осталось. Когда слух о его смерти разойдется, все решат, что рукописи погибли вместе с ним. Тавалиск первым же и будет распространять эти слухи. «Какое великое несчастье! — скажет он. — Рапаскус последние двадцать лет своей жизни провел в мистических исканиях — и огонь поглотил все его труды без остатка».
Если же кто-то спросит, что делал у мудреца Тавалиск, он скромно пожмет плечами и скажет: «Я тоже пишу небольшой богословский трактат, посему обратился к Рапаскусу за советом».
Три ночи провел Тавалиск в Лэйрстоне, сочиняя и совершенствуя свою историю. На третью ночь он встретил Баралиса.
Лэйрстон ютится у подножия Северного Кряжа. Это небольшой горняцкий городок, где есть несколько гостиниц и кузница. Поскольку он расположен под одним из немногих перевалов, немалую лепту в его казну вносят и путники. Тавалиск сидел за одинокой трапезой в зале «Последнего приюта», когда с холода в таверну вошел человек. В дверь вместе с ним ворвался ветер и
— Через перевал путь держите, сударь? — спросила служанка. Гость кивнул, и девушка сказала, указав на Тавалиска: — Вот этот господин только что спустился с гор. Говорят, на перевале плохая погода. — Она сделала корявый реверанс и удалилась, пообещав тотчас вернуться.
Незнакомец снял перчатки. Тавалиск заметил, что руки у него в шрамах и кожа на костяшках красная. Оба сидели молча — огонь потрескивал между ними, и вверху мигала свеча. Тавалиску стало как-то не по себе. Тишина тяготила его, и вскоре он почувствовал, что прямо-таки должен заговорить.
— Там лежит рыхлый снег, и ветер очень сильный. Неподходящее время для путешествия.
Приезжий оторвал взгляд от огня. Никогда Тавалиск не видел таких холодных глаз: будто гранит, покрытый льдом. Незнакомец растянул губы в подобии улыбки.
— Однако вы-то проехали через перевал.
— У меня не было выбора. Нужно поскорее попасть домой.
— И где же ваш дом?
Тавалиск ощутил легкую боль в голове. Какая-то сила заставляла его помимо воли отвечать на вопросы незнакомца. Тавалиск помедлил. Силбур перестал быть ему домом, так куда же он едет? Куда-нибудь подальше отсюда. Им с Венисеем случилось как-то побывать в Рорне. Тавалиску запомнился этот город, процветающий и кипящий жизнью. Улицы там кишат народом, а храмы украшены золотом. Превосходное место для того, чтобы начать новую жизнь.
— Я живу в Рорне, — сказал он.
По легкому движению руки незнакомца Тавалиск понял, что тот ему не поверил.
— А вы откуда будете? — спросил Тавалиск, стараясь побороть растущую неловкость.
— Из Лейсса. Жил еще в Ганатте и Силбуре.
Последнее слово он произнес с ударением, и Тавалиск почувствовал, что краснеет. Спасло его появление служанки, которая тащила уставленный яствами поднос. Суетясь и расточая улыбки, она накрыла на стол и неохотно ушла. Незнакомец сдул пену с эля.
— Что за дело привело вас на Север?
Тавалиск не привык смущаться, и это чувство ему очень не нравилось. Он откашлялся и сказал:
— Я богослов и гостил у великого мистика Рапаскуса. — Тавалиск обрел некоторую уверенность и решил проверить свою историю в деле. — К несчастью, случилось страшное: великий человек умер, а дом его и все труды сгорели.
— Ну вот, вы и избавили меня от путешествия, приятель. Я ведь тоже ехал к Рапаскусу.
Тавалиск затаил дыхание. Стало быть, это тот самый человек, которого Рапаскус пригласил на его место, — блестящий ученый из Силбура.
— Вас, полагаю, зовут Тавалиск, — сказал тот.
— А вы, должно быть, Баралис?
Баралис занялся своим обедом, отломив у птицы оба крыла.
— Рапаскус писал мне о вас, однако не упоминал, что вы интересуетесь богословием. Он отдавал этому предмету много времени — значит вам было о чем поговорить.
Тавалиск расстегнул ворот камзола. Ему вдруг стало жарко.
— Да, он и богословием занимался, но истинной его любовью была мистическая наука: тайные обряды, необъяснимые явления, магия.