Центурион

Корчевский Юрий Григорьевич

Около десятка арабов сложили оружие на утоптанную до каменной плотности землю.

– Отойти вправо, к тому забору.

Алексей немного выждал, чтобы сдающиеся успели выполнить его приказ.

Как только безоружные арабы потянулись к глухому забору, стали складывать оружие и другие. Это как лавина. Покатился маленький камень – увлечёт за собой другие, и вот уже со склона горы ползёт каменная лавина.

Сдались не меньше половины – около полусотни.

– Три! Таксоты, уничтожить оставшихся!

Алексей не успел договорить, как в арабов полетели стрелы. Несколько

минут – и стоящих уже не было. Те же, кто лежал, только стонали или хрипели в агонии.

Сложившие оружие и стоявшие у забора со страхом глядели на финал – ведь и они могли точно так же лежать здесь. Ещё минуту назад они были вместе – и вот одни остались в живых, другие мертвы.

– Гоплиты, вперёд! Связать пленных, отконвоировать в лагерь. Почему повозки ещё здесь?

Пленных связали верёвкой в одну цепочку, гоплиты встали с обеих сторон. Пленные и воины направились в лагерь.

Алексей был доволен. С его стороны не потеряно ни одного человека, а мятежа удалось избежать, задавить его в зародыше. Большая часть тех, кто не захотел сложить оружие, уничтожена. Несомненный успех!

По прибытии в лагерь пленных определили в узилище. Было оно невелико и рассчитано человек на десять, но сейчас туда затолкали всех.

Алексей распорядился всем отдыхать. Уже утро, через час взойдёт солнце. Ночь выдалась беспокойной, бессонной, но он чувствовал удовлетворение. Вот отоспится и приступит к допросам. Кого по глупости вовлекли или деньги посулили – всыпать розог и выгнать. А тех, кто взял оружие в руки сознательно, кто убеждённый враг, того придётся отконвоировать в Дамаск, в тюрьму. А там скорый суд и скорее всего каменоломни, в которых долго не живут. Но это уже не его забота.

С чувством исполненного долга Алексей лёг спать.

Проснулся он от лёгкого покашливания. Вскочив, схватился за меч, лежащий рядом, но это был декарх пращников.

– Прости, что разбудил, кентарх. Там, у ворот, толпа местных жителей.

– Чего они хотят? – Сон мигом слетел.

– Спрашивают, что с убитыми делать. Жара на улице, вонять скоро начнут. Всё-таки базар рядом, нехорошо.

– Что предлагаешь?

– Пусть похоронят по нашим обычаям.

– Бросить бы их тела в пустыне на растерзание шакалам. Но раз ты просишь, так тому и быть. Иди, распорядись.

Алексей пообедал, затем приказал напоить пленных водой и приводить к нему по очереди. Сам расположился на табурете за столом.

Двое гоплитов при мечах заводили пленных. Часть их была испугана, имела жалкий вид. На вопросы отвечали сразу, но не знали никого: ни главаря, кто руководил ими здесь, ни того, кто выше.

В том, что мятеж замышлялся не в Кутейде, Алексей не сомневался. Невиновных, погнавшихся за деньгами и поддавшихся на сладкие речи вербовщиков, он заносил в список и предупреждал:

– Ты уже в чёрном списке. Ещё раз будешь замечен в беспорядках – тебя повесят. За участие в заговоре приговариваю тебя к двадцати ударам розгой. После этого до вечера ты обязан покинуть город. Если будешь обнаружен утром, тебя повесят. Я бы этого не хотел – ведь я обещал сохранить вам вашу жалкую жизнь.

Гоплиты выволакивали пленных на плац, клали

на бревно, от души хлестали вымоченными в солёной воде розгами и пинками выгоняли за ворота.

Один из декархов сказал в сердцах:

– Если бы они взяли верх, нас бы не пощадили, перерезали бы глотки, как баранам. А мы их – розгами…

Но Алексей не хотел лишней крови, жестокости. Мятеж подавлен, он свою задачу выполнил – зачем казнить?

Однако не все пленные производили впечатление заблудших овечек. Да, бросили оружие и сдались, но только затем, чтобы сохранить жизнь в безвыходной ситуации. Таких набралось десяток, и Алексей снова отправил их в тюрьму.

Кое-что ему удалось выбить из этих, настоящих врагов. Похоже, головка заговора, человек-мозг, скорее – агент персидский. Находился в Эс-Сухне, недалеко от Евфрата. Река играла важную роль, её исток и низовье находились в сопредельных странах, и по реке вполне могла бы осуществляться связь на лодках. Большая группа незамеченной к городу не подойдёт, одному по полупустыне пройти сложно. А на лодке – в самый раз. Надо передать сведения Острису, заодно сообщить о подавлении мятежа и количестве взятых пленных. Конный мог бы добраться до Дамаска за пару часов и привезти ответ, только коня нет.

После раздумий Алексей вызвал к себе Магомеда.

– Ты проявил себя с лучшей стороны, я доволен тобой.

Магомед степенно поклонился, но по губам скользнула и исчезла едва заметная улыбка. Доброе слово и кошке приятно, а человеку – и подавно.

– Ты умеешь держаться в седле? – спросил его Алексей.

– Сахиб, я же араб. Какой мужчина из нашего рода не может держаться в седле?

– Сколько стоит лошадь?

– Скакун – дорого, не меньше трёх миллиаресиев.

– Держи деньги, купи коня и седло. Поедешь в Дамаск с письмом к Острису, вернёшься с ответом. Коня потом оставишь себе. Алы или турмы у нас нет – зачем нам конь? А ты заслужил.

Магомед поклонился и вышел.

Алексей рассудил так: зачем беречь деньги для информаторов, когда их можно потратить с пользой? Тем более этот пращник, один из местных, оказал армии неоценимые услуги.

И Алексей уселся писать письмо Острису.

Часа через четыре в лагерь верхом на коне въехал Магомед. Выглядел он чрезвычайно гордым, ведь для араба скакун – предел мечтаний. Такая лошадь стоит дорого, а страна бедная.

Гоплиты были удивлены, а Магомед, ловя на себе завистливые взгляды – в первую очередь пращников-арабов, – привязал коня у коновязи и вошёл в домик Алексея.

– Предлагаю переночевать в лагере, а утром уже – в путь. Случись непредвиденная задержка в пути, ты не успеешь до темноты добраться до Дамаска.

– Мой конь летит, как ветер! – горделиво сказал Магомед. – Я успею.

– Ну смотри. Удачи тебе! Жду с ответом.

Магомед сунул письмо за пазуху, поклонился и вышел.

Теперь оставалось только ждать.

На следующий день к вечеру Алексей стал испытывать беспокойство – пора бы Магомеду уже и вернуться. Однако он мог задержаться и не по своей воле. Остриса могло не быть в Дамаске: он мог уехать по службе в другой город провинции – да мало ли что ещё?