Царьград. Трилогия
Шрифт:
И все бы хорошо, да вот соседи шумливые попались. И нет бы просто песни пели да разговаривали – куда там, упившись дешевым переваром, в драку полезли – как же без этого-то? Особенно один мужичонка нахрапистый доставал – нахальный такой, из тех, что выпьют на копейку, а шуму на целый рубль. Все к соседу своему вязался:
– А ну-ка скажи, тюфячник, ты меня уважаешь? А князя нашего, Василья?
Тюфячник – сиречь артиллерист, пушкарь, тюфяками на татарский манер особые пушки звались – отмалчивался, видать, не
– А ты откель сам-то? – не отставал нахал. – Вижу, не из наших будешь.
– Из Брянска я, – наконец подал голос пушкарь.
– А! – явно обрадовался мужичонка. – Так ты литовец! Эй, народ православный, гляньте-ка – литвин нашего князя Василья признавать не хочет!
А вот это уже явный перебор – ничего такого про Василия брянец не говорил. Алексей недобро усмехнулся – кажется, дело шло к драке. Нахрапистый мужичонка явно был не один, не раз и не два оглянулся уже на двух бугаев в дальнем углу – те сидели молча, смотрели исподлобья, словно бы выжидали. А ведь и выжидали!
– А ты, может, и не православный?! – все больше ярился нахал. – А ну-ка перекрестись!
– Да православный я! – пушкарь демонстративно перекрестился, и видно уже было, что терпенье его иссякло. – А вот ты, буерака, кто таков будешь?
– Слышали? А? – мужичонка яростно забрызжал слюной. – Ты кого буеракой назвал, нехристь?
– Кто нехристь? Я – нехристь? – поднявшись из-за стола, литовец махнул кулаком… Да не попал – нахалюга оказался вертким. Однако – чудно дело – упал на пол, словно припадочный, заблажил, забился, закричал дурноматом:
– Ратуйте, православные, ратуйте! Литвин проклятый убил, как есть убил!
– А ну, кто это тут наших трогает?
Ага! Вот они, бугаины… У одного за пазухой – кистень, у другого – нож в голенище, Алексей такие хитрости враз примечал.
– А ну, рожа литовская, выйдем, поговорим один на один.
– А и выйдем!
Тут все повалили на двор, и в суматохе-то этой, собственно, и началась драка – пушкарь снова не выдержал, ударил одного из бугаев в ухо, тот ответил, и тут уж пошло, поехало…
– На, получи, нехристь поганая!
– В рыло, в рыло бей! В рыло!
– Ага, попали, кажись!
– И поделом, поделом…
Быстро смекнув, что к чему, Алексей сноровисто метнул в дальний угол корчмы недопитую кружку. Ох, и звук же был! Словно взрыв!
Все на миг притихли, оглянулись…
– Православные! – вспрыгнув на лавку, дико возопил протопроедр. – Татарва на заднем дворе чью-то лошадь уводит. Не чью ли нибудь?
– Ой, у меня ведь там лошадь привязана.
– И у меня!
– А ну, держи вора! Бей татарву, православные!
Драчуны вмиг бросились на
Один, гнусно ухмыляясь, выхватил из-за голенища нож… Второй ухватил кистень, размахнулся…
Не то чтобы Алексея очень тревожил этот литовец, в конце концов, совершенно посторонний ему человек, не сват, не брат, даже не дальний знакомый. И все же… Все же захотелось вдруг остановить вот весь этот явный беспредел, ну нельзя же вот так подличать… Уж раз ввязался…
– Стой, стой, друже… Лучше пойдем!
Напрасно останавливал его староста.
Оп!
Носком сапога протопроедр достал в прыжке руку бугая… Нож, вылетев, упал на пол, зазвенел… А теперь – кулаком в челюсть! И тут же – почти сразу же, какие-то доли секунды прошли – Алексей ударил поддых второго, того, что с кистенем, и – с разворота – с большим удовольствием зацепил нахалюгу – вот уж кому действительно поделом! Ага, кто-то из бугаев дернулся – получи! С опытным человеком драться, это вам не приезжих лохов прессовать.
Припечатав всю троицу, обернулся к пушкарю:
– Беги, мужик! Спасайся!
И махнул Епифану:
– Уходим.
Вмиг – и во двор, а уж там сутолока, все бегают, орут, каких-то татар ищут… Выскочившие из корчмы бугаины так в этой сутолоке и остались – никого им уж тут было не найти, не вычислить… Да и сам-то Алексей давно уже потерял пушкаря из виду, да и не в нем ведь, собственно, было дело, не в пушкаре. Просто не любил протопроедр подобную базарную шантрапу, можно даже сказать – ненавидел. Вот и не удержался.
К полудню амбросиевские расторговались, накупили гостинцев, да, помолясь, тронулись в обратный путь – засветло, конечно, не успевали уже – осень, но все ж поспешали. У своей-то деревни и лес, и болота – свои, ежели что, не сдадут, от беды укроют.
– Ну, ты что так, Алексий, – все не успокаивался Епифан. – Как ты этих шпыней корчемных… Страшные они люди – ты их пасись!
– От всех не спасешься, – прихлебывая из плетеной фляги, ухмыльнулся протопроедр. – А гнид таких давить надо!
– Ох, да ведь не передавишь всех, друже!
– И – тем не менее!
Когда подъезжали к селу, над церковью, в обрамлении золотых венчиков звезд, ярко светила луна. Почуяв конюшни, радостно заржали лошади, да и люди давно уже приободрились, едва только свернули со шляха на знакомую лесную повертку. Запахло пряным запахом сена, свежим навозом и парным молоком – запахом дома. Слышно было, как где-то в хлевах мычали коровы, как, почуяв своих, добродушно залаяли псы, а где-то с дальней околицы послышались протяжные девичьи песни.