Царь-Ужас

Прашкевич Геннадий

Скотина, выругался Семен, вспомнив Дэдо.

И себя выругал: испугался одноногой сучки, браток, пожалел извращенца. «Это моя женщина!.. Хочу, чтобы всегда была при мне!..»

Вот и добился.

Всегда при мне…

Через нее ты Машей станешь, Семен.

Он еще раз внимательно оглядел испуганно жавшуюся к стенам толпу зэков.

Кто-то был в телогрейке, кто-то в плаще, кто-то в отрепьях былого выходного костюма, а кто-то просто в потрепанной шинели.

Почему нет? Трюмный твиндек не театр.

Жались к железным стенам сломанные железными следователями

бывшие торговцы, офицеры и кулаки, купцы и служащие Керенского, подрядчики и единоличники, шпионы всех мастей и шахтовладельцы, героические командиры Гражданской войны, ударники труда и сектанты, бывшие урядники и жандармы, городовые, участники и жертвы еврейских погромов, философы, бывшие анархисты и бывшие казаки, шляпниковцы, эсеры, коммунисты, изгнанные из партии за исполнение религиозного культа, просто умные люди и просто тупицы, бывшие монахи и колчаковцы, кустари-одиночки, несчастные родственники проживающих в Польше и в Америке эмигрантов, троцкисты и прочее отвратительное отребье, не желающее работать на счастье диктатуры пролетариата. Совсем недавно они прятались где могли, как черви, старались жить незаметной, неинтересной жизнью, шустрили на кирпичных заводах, а теперь их высыпали, как грязный песок, в трюмный твиндек неизвестного парохода.

И правильно, подумал Семен.

Без них страна чище. Это справедливо.

– Джабраил, ты это… Ты успокойся, – сказал он ученому горцу. – Нас, браток, не возьмешь так просто. И вообще учти, ни сегодня, ни завтра нас с тобой не зарежут.

– Почему?

– Потому что этот хмырь, – кивнул Семен в сторону отдыхающих урок (он имел в виду дядю Костю), – хочет поиметь меня живым.

– Это он правильно, – кивнул Джабраил. – Я сам так подумал. Но ты ведь легче согласишься, если меня не будет рядом, да?

– Вот и оставайся рядом, браток.

Джабраил кивнул.

Из Мурманска (если это был Мурманск) пароход вышел в середине августа. Точнее никто сказать не мог, но со дня выхода в твиндеке появился наконец свой календарь: черенком короткой металлической ложки Джабраил выцарапывал на переборке черточки. Течение дней зэки определяли по обедам, опускаемым сверху в ведрах.

Пароход раскачивался, скрипел, жалобно подрагивали переборки от работающих машин. Б твиндеке действительно стало душно, почти все зэки сидели по пояс голые.

Кроме Семена.

Негромкие разговоры, негромкая ругань, скучная вонь, запах махры, разгоряченных потных тел. Когда сверху опускали обед, первыми к ведрам с баландой подходили сытые урки дяди Кости. Они лениво болтали в ведре грязной деревянной мешалкой, затем отваливались на шконки, наполняя тяжелый воздух матом и веселыми поговорками.

Через неделю плавания пароход сильно раскачало. Запах блевотины заполонил все углы твиндека. Б хрипящей мертво толпе Джабраил с удивлением обнаружил Якобы Колечкина.

– И ты здесь?

– А куда ж мне?..

– Неужто нравится плавать?

Астроном заметно обиделся.

Тогда в свою очередь обиделся ученый горец. Невзирая на негромкие протесты, он подтащил профессора к Семену и бросил перед шконками.

– Чего

он такой плешивый? – в свою очередь удивился Семен.

Обиженный профессор астрономии абсолютно не понимал, к кому он попал в очередной раз, но жизнь научила его относиться ко всем людям (особенно к начальникам жизни) предупредительно. Изо всех сил сдерживая поднимающуюся к горлу рвоту, он предупредительно ответил:

– По возрасту живу.

– А скажи, почему ты якобы?

– А такая фамилия у меня. Пишется через черточку. Зато мой прадед построил первый в России морской электрический двигатель.

– Буржуй, наверное?

– Изобретатель.

– А чего же мы до сих пор плаваем на пароходах?

Якобы Колечкин пожал плечами.

Вид у него был голодный, измученный.

Он непрерывно оглядывался. Ему страшно не нравилось, что его почему-то вдруг отделили от серой, бесформенной, но уже привычной толпы зеков. Он боялся, что его вот-вот вырвет от качки и от голода. Как раз в это момент наглый Шнырь, еще не успевший оправиться от предыдущих побоев Семена, бросил на шконку вкусную посылочку дяди Кости.

Якобы Колечкин жадно уставился на сверток. Он услышал запах сала.

Пахло настоящим свиным салом, умело приготовленным в рассоле с чесночком. Было совершенно непонятно, откуда берут свои припасы урки. Из твиндека никто не мог выйти, в твиндек никто не спускался. При погрузке на пароход всем зэкам устроили большой шмон, тем не мене урки постоянно имели сало и хлеб. Наверное, были у них и ножи.

Глядя на бледное лица астронома, Шнырь нагло ухмыльнулся.

Это он сделал зря.

Вновь с разбитым в кровь лицом он опрокинулся на рубчатый железный пол и, подвывая от ужаса и обиды, суетливо пополз на четвереньках в свой угол. Вслед ему полетела тряпица с салом и с хлебом. Хороша Маша, да не ваша. Жуйте, пока не подавитесь. Все продается, но не все можно купить.

– Но почему?.. – ничего не понимая, спросил профессор. – Ведь там настоящее сало в тряпице… Там черный хлеб…

– А ты бы взял?

– Конечно.

– Даже если бы тебя сделали Машей?

– Конечно, – потерянно ответил японский шпион.

А несчастный Шнырь полз, марая пол кровью, и все ныл, ныл:

– Ой, больно… Ой, сукой буду… (Не так уж больно было Шнырю, просто играл отведенную ему роль. Пусть все видят, какая Маша неприступная. Дяде Косте, наверное, это по душе. Дядя Костя, наверное, немного ревновал Машу к ученому горцу.) – Ой, дядя Костя, больно!..

– Почему ты не попросишь, чтобы тебя перевели в другой трюм? – дошло наконец до профессора. Он даже взмок от пробившего его пота. – Тут тебя все равно зарежут.

– Кого просить?

– А проси стрелков, когда принесут баланду, – кивнул Якобы Колечкин. – Люк откроют, крикни стрелкам охраны, что тебя убить собираются.

– Не поверят, браток, – покачал головой Семен. – Да меня и не собираются убивать. – И чтобы перевести неприятный разговор, поощрительно усмехнулся: – Вид у тебя бледный. Бон сколько вас, ученых, на пароходе, а даже не знаете, куда плывем.