Царь-Ужас

Прашкевич Геннадий

Но оросить Машу не получилось. Твиндек взвыл.

Это был страшный высокий вой.

Страшно, не по-человечески выли сломанные следователями бывшие торговцы, офицеры и кулаки, купцы и служащие Керенского, подрядчики и единоличники, шпионы всех мастей, шахтовладельцы, герои Гражданской войны, ударники труда и сектанты, бывшие урядники и жандармы, городовые, участники и жертвы еврейских погромов, бывшие анархисты и бывшие казаки, шляпниковцы, эсеры, коммунисты, изгнанные из партии за исполнение религиозного культа, всяческие бывшие монахи

и колчаковцы, кустари, несчастные родственники проживающих в Польше и в Америке эмигрантов, троцкисты и прочее отвратительное отребье, не желающее работать на счастье диктатуры пролетариата. Они видели белеющий внизу мужской зад и лихих урок, возбужденно уставившихся на голую египтянку, готовящихся оросить Машу.

Ничто не могло помочь бывшему марсовому.

Пароход слабо толкало, подрагивали переборки, слепил глаза яркий свет, зэки выли обречено. Они не знали, где находятся. Может, действительно на Северном полюсе. Но вот урки, жадно приспустившие штаны, и сам дядя Костя, блаженно уставившийся на широкую голую спину оглушенного Семена, находились совсем рядом. И голая, нечеловеческой красоты женщина, сладко очеркнутая на широкой спине Семена несколькими летящими линиями, тоже находилась совсем рядом.

Зэки выли, боясь того, что сейчас произойдет.

Они до ужаса боялись урок дяди Кости и самого дядю Костю. Они до дрожи в животах боялись охраны. Они выли и боялись всего, что хищно двигалось и отбрасывало тени в мертвом пространстве твиндека, беспощадно высвеченном электрическими лампочками.

Стояла глубокая ночь (может, полярная), но наверху раздался шум, люк с грохотом откинулся.

– Прекратить! – раздалась свирепая команда, подтвержденная двумя выстрелами.

Злобно подхватывая сваливающиеся штаны, урки тут же смешались с отпрянувшими зэками.

– Спецы есть? Знающие радиодело есть? – крикнули сверху.

Черноволосые евреи-спецы переглянулись.

Они и сейчас оказались как бы в стороне, не смешались с толпой. Находчивый народ, они сразу смекнули, что хотя бы один из них может подняться наверх. Не трупом на талях, а сам, своими ногами. Подняться, починить радио, если наверху действительно в этом нуждаются, может, съесть чего-то, а потом, вернувшись, рассказать об увиденном. Все спецы, как один, открыли рты, но в этот момент старший из них, Яков по имени, громко крикнул: «Он – знающий!» – и длинным кривым пальцем указал на Семена.

– А чего с ним? – спросил сверху стрелок.

– В обмороке валяется.

– Почему без штанов?

– Жарко же.

– Одеть!

Семена привели в чувство.

Ничего не понимая, пошатываясь от боли в голове, он натянул штаны, расправил задранную на плечи рубашку.

– Ты в радио спец, запомнил? – жарко шептал ему на ухо еврей Яков. – Ты в каждом радио разбираешься, как бог, любой ремонт делаешь, да?

– Это как так, браток? – все еще не осознавал Семен своего спасения. – Не знаю я радио.

Играло у него очко.

– Да спец ты, спец! –

уже со злобой шептал еврей. – Поднимешься наверх, гони туфту. Говори, что ты большой спец в радио. Покопайся в каком-нибудь приемнике, сделай вид, что чего-то не хватает. Ты дурак, что ли? Смотри, своих пошлю! – И пояснил: – Им наверху спец нужен, а здесь из тебя Машу сделают, да? Наверху хуже не будет. Зато нам потом все расскажешь.

Так Семен оказался на палубе.

Он был легко одет, на него сразу дунуло темным холодом.

Ни ветерка.

Резкий мороз.

Никакого солнца, одни ледяные сумерки.

Низко стояла над тяжелыми паковыми льдами, чуть разгоняя тьму, странная, как бы подмороженная луна, алмазно сияли звезды. Все было совершенно, как на картинке, где среди льдов рисуют трубу тонущего корабля. Такая труба имелась и в настоящем пейзаже. («Пейзажа не существует!» – почему-то вспомнил Семен крик Дэдо.) Она была отмечена несколькими электрическими огнями.

– Поддержите его, он в обморок упадет! – крикнул кто-то рядом, и только тогда до Семена дошло, что в обморок может упасть именно он, а стоит он, как это ни странно, на просторном, как футбольное поле, заиндевевшем от холода капитанском мостике.

– Ты спец по радио?

– Ну, я…

– Тогда вперед скорым ходом!

Крепкий бородатый человек в темном полушубке и в мохнатой меховой шапке грубо толкнул Семена. Тут же в мохнатой от инея стене надстройки открылась тяжелая металлическая дверь.

Они очутились в раю.

Волшебно мигали на пульте лампочки. Цветные огоньки играли на панелях, откуда-то доносилась приглушенная музыка, прерываемая загадочным бормотанием, таинственными скрипами, шорохами, свистом, шипением, бульканьем, писком морзянки. Наверное, это была радиорубка, потому что на специальном столике стояли телеграфные ключи, готовые к работе.

Семен ошеломленно молчал.

– Садись! – не раздеваясь приказал грубый человек.

Семен послушно сел, и тут же кто-то заорал снизу из-за распахнутой двери, из которой неприятно несло ледяным сквознячком:

– Михалыч, твою мать! Ты где, Михалыч?

– Ну, чего там? – заорал и Михалыч, выглядывая из дверей.

– Да постреляй ты к черту все эти радиолампы! Чего ты там возишься?

– А зачем я врага народа привел?

– Твою мать, догадался! Стрельни его! Подвижка началась, торопись!

Что-то гулко и странно ударило за бортом.

– А и правильно! – весело выругался Михалыч.

Справа и слева от Семена полетели куски расколоченного пулями эбонита, хищно защелкали замкнувшиеся провода. Цветные огоньки, только что волшебно освещавшие пульт, мгновенно погасли. Кисло запахло порохом, в рубке стало скучно и холодно.

– Видишь, как просто? – весело выругался Михалыч, сильно похожий на бывшего комбрига Колосова, томящегося внизу в трюме, может, его родной брат. – Как из пушки, да? – И с любопытством спросил: – Контра? Родину продавал?