Царь-Ужас
Шрифт:
«Через станцию им. Коминтерна.
12.10 – Центральный рабочий полдень.
4.00 – Радио-пионер.
5.20 – Доклад: «Кружок военных знаний по радио».
5.45 – Беседа: «Первомайские дни в кооперации».
6.17 – Рабочая радиогазета.
7.10 – Доклад т. Бухарина «Алкоголизм и культурная революция».
Подозрительно выглядел доклад «Кружок военных знаний по радио», но неизвестно, относилась ли его заметка к такой постановке вопроса? Может, его заметка все еще не дошла до редакции радио?
Было около пяти часов вечера.
Семен решил
В журнале из номера в номер печаталась радио-фантастическая повесть советского радиста Б.Эффа, Семен ее просмотрел. В общем, знает жизнь браток, отметил он, и указывает на недостатки. «Тов. Бухарин определенно заявляет, что при развитии фабрично-заводского производства в капиталистическом государстве людоедство возможно лишь как эксплуатация труда».
Может, конечно, оно и так, но торопиться все же не следует.
Например, он, совсем простой человек, скажем так, бывший марсовой, а ныне стрелок охраны Семен Юшин, помог осознать некоторые важные вещи товарищу Буденному. Нет проблем, поможем и тов. Бухарину. Напишем заметку, когда-нибудь она прозвучит.
«Громов когда-то знал английский язык, – читал он. – Конечно, он не мог бегло говорить по-английски, потому что, как он сам говорил, язык не поворачивался в глотке для идиотского произношения. Кроме того, английский язык был тем самым языком, на котором Чемберлен писал свой ультиматум, и это обстоятельство в значительной степени расхолаживало филологические порывы Ивана Александровича Громова, считавшего себя честным комсомольцем».
Семену это понравилось.
В целом он посчитал вещь Б.Эффа полезной.
Когда в дверь постучали, он пошел открывать как был – в одних брюках, а плечи и спина голые. Он знал, что прийти мог только конюх Корякин (с самогоном), никого другого он не ждал.
Семен не ошибся.
Пришел конюх Корякин, правда, без самогона и испуганный, как хлопнутый по башке чиж. С ним пришла его жена дура Верка (значит, понятые) и четверо военных.
– Руки вверх! – без смеха приказал старший с кубиками в петлицах и осторожно прижал толстый палец к губам. – Садись, вражина, на стул и сиди смирно. Никого нет? Тогда опусти руки, устанут. Сразу можешь указать ценности, валюту, оружие. Так надо.
– Какая валюта? Какое оружие? Какие ценности, товарищи?
В ответ он услышал известные слова про серого тамбовского волка.
Даже серый тамбовский волк смирно сидит, не вмешивается в стратегию вождей, у него совесть есть, услышал он от командира, руководившего обыском. Стратегией в Стране Советов занимается лично товарищ Сталин, а волки позорные должны смирно сидеть. Из этих неприязненных слов Семен с ужасной неотвратимостью понял, что его заметка, кажется, дошла все же до радио или до газет.
– Да разве, браток… – начал было Семен, но его жестко оборвали:
– Помолчи, вражина! Разоружись перед народом! Немедленно к стене лицом – встать!
Он послушно встал.
– Ух ты, какая баба! – заметил командир своему помощнику, хмурому плечистому человеку, сразу с величайшей подозрительностью уставившемуся на голую спину Семена. –
– Не знаю. Не нашинская.
– Из каких твоя баба? – уже более миролюбиво спросил командир.
– Из египтянок, – машинально ответил Семен.
– Угнетенный народ?
– Очень даже, – кивнул Семен и осторожно обернулся. – Только я с ней незнаком, я ее никогда не видел.
– Это как так, никогда? Бот стрельну обоих, – презрительно прищурился командир. – Кто будет носить на спине чужую бабу?
– Пьян был, когда она налезла мне на спину.
– Да ну? – заинтересовался командир уже совсем по-человечески. – Пьешь? Где налезла? В Крюковских казармах? В революционном Питере?
– В Париже, – честно ответил Семен.
Глаза командира заледенели.
– Шагай, контра!
Семен примерно представлял, как обращаются с людьми на Лубянке, но в жизни все всегда интереснее. В ответ на обвинения в скрытом троцкизме, в оппортунизме, в яростной контрреволюционной агитации, проводимой им на конезаводе и направленной против всех поголовно мероприятий партии и правительства, в злостном вмешательстве в вопросы военной стратегии, разрабатываемой лично товарищем Сталиным, в утверждениях о плохом якобы материальном положении рабочих и крестьян в СССР, в злостной похабной клевете против вождей партии и прочая, прочая, прочая, он пытался было указать на свое участие в Цусимском сражении, но тут же был обвинен в пораженческих настроениях. На те броненосцы бы наших комиссаров, Токио был бы наш, сказал следователь Шуткин – верткий умный человек широко распахнутыми невинными глазами, вполне уравновешенными железным сердцем и кулаком.
Беззлобно разглядывая классового врага, следователь Шуткин продиктовал секретарю характеристик на Семена, легшую в его дело:
– «Работает (склонение в данном случае ничего конкретного не означало) на племенном коневом заводе, отношение к труду и поведение неудовлетворительное. За малым проявлением ничем себя не проявил. Поощрений не имеет. Склонен к пьянству и пустой похвальбе. Особые приметы: средний рост, развернутые плечи, глаза карие, на спине наколка от шеи до низа спины – голая баба нерусского типа. На вопрос – кто за баба? – отвечает: не знаком с нею».
Следователь подумал и строго добавил:
– Стрельнул бы вражину, да баба больно хороша. В камере вам спать не дадут. – И добавил уже совсем доверительно: – Египтянка говоришь?.. Не похожа на угнетенную… Ты спиши ее адресок, а то поеду в командировку…
Тринадцать месяцев Семен провел на Лубянке.
Били его не то чтобы сильно, но как-то много.
В конце концов он дал правильные показания, полностью признав, что с незабываемого 1919 года состоит в контрреволюционной повстанческой организации. В ее составе он активно боролся с советской властью до самого дня ареста. Само собой, грубо вмешивался в вопросы военной стратегии, злобно и всячески клеветал на героев и вождей революции. Правда, на вопрос о членах организации Семен ответил так: