Бюст
Шрифт:
— Согласен, — сказал Сосницын.
«Прошлое тебя волнует. А увидишь из окна, что человека зарезали — даже скорую не вызовешь».
— А в предисловии про этого Трубецкого царапают: верный сын Отечества, патриот, носитель заветов. Совсем зашорились, столичные верхогляды!
«Не пойму — кино гонит или вправду огорчается? Ишь как раздухарился», — ревниво подумал Сосницын, сам искушенный разоблачитель.
Сосед вызвал у него педагогический зуд. Я тебе устрою Красное село…
…Сейчас они доцедили по первой порции, и Измайлов ждал, выдерживая поначалу норов, когда Сосницын разольет
— Скверное у меня настроение, — сообщил ему Сосницын.
— Бога ради, не срывай его на мне, — взмолился Измайлов.
— Петькины фокусы — твоя работа? Твоя, — сказал Игорь Петрович.
Измайлов опережающе преподавал Петьке начала философии, этики и эстетики. Сосницын платил ему порядочно. Это входило в стратегию. «Хозяин был на деньги зарный». Измайлов должен чирикать в паутине.
— Какие фокусы? — испугался Измайлов. — Я выстраиваю его сознание! На совесть!
Сосницын понял, что спросил попусту. Женечка не в курсе, и тему следует закрыть.
— Душеполезные, — сказал Сосницын, — я видел тебя с дамой. Утонченная дама, диетическая. Найдешь ей уголок в своем скворечнике?
— Боже, почему я должен это слушать!? — возопил Измайлов. — О, времена, о, нравы!
Этот крик Сосницын вырывал из его груди при каждой их встрече который уже год.
— Ты чудовище, монстр, Игорь Петрович! Наливай, будь ты проклят. Сегодня я опять напьюсь, ты своего добьешься, прасол!
— Скор ты на решения, крут, — заметил Сосницын, — а я-то еще и рот толком не открывал, всей правды тебе не открыл.
И налил по полному стаканчику.
— Ну-ну, — молвил Сосницын, — давай покурим, поворкуем. Два голубя как два родные брата жили…
…Надо было сбить спесь с заносчивого утонченного. Опыт учит, что такие люди благодатно состоят из слабостей — уступок юности, ошибок молодости, прегрешений зрелости. Одна мимика Измайлова сулила прорву находок. Поиски компромата на соседа Сосницын доверил Коле Рубахину, достойному ученику. И дрессированная гиена принесла падаль, через два дня на столе у Сосницына лежала особая папочка.
Он узнал, что после квартирной повести у Измайлова осталось около полутора миллионов рублей. Он был ленив и забросил свое выморочное доцентство, но он был тщеславен, как Кичухин, и скуп, как банкир Жанатаев, и поэтому подрабатывал статейками дидактического свойства о том, чего нам не хватает и что мы потеряли. «Не мог не работать». Имел репутацию умника с легкими заскоками, независимого мыслителя.
Жена ушла от него, потому что Измайлов не хотел детей, сообщив ей, что в его роду эволюция завершилась на нем.
(И здесь объяснение тому, что Измайлов будет хвататься за любую — всегда сытную — работу, которую ему будет подбрасывать презренный Сосницын, позорно смиряясь с сосницынскими глумлениями. И тому, что привяжется к Петьке, полюбит его. Потому что ему, все-таки живому и одинокому, будет в отраду чужой приходящий ребенок, рутинная забота о котором — на других.)
Наибольший интерес вызывали три безобидных сюжета.
1. Измайлов — ученик одиннадцатого класса. Дело о краже денег и ювелирных изделий. Пострадала семья академика Зорина, ближайшие соседи Измайловых. Дело громкое, но доисторическое.
2. Измайлов — студент. Пьяный дебош в ресторане «Север». С двумя товарищами назойливо приставал к девушкам, зашедшим поужинать и мирно выпить по бокалу сухого. (Это во времена, когда вечером ресторан превращался в жуткий вертеп.) Девушки оказались не проститутками, а дочерями крупных партийных работников. Студентов ввела в заблуждение внешность девушек, они были очень похожи на проституток, не отличишь, на что и напирали, оправдываясь, три товарища.
Инцидент замяли по активному настоянию родителей девушек. Хи-хи.
3. Измайлов — аспирант. Вольнолюбец. Снова проходит как свидетель по известному делу о сторожах Ботанического сада и их соратниках. Они читали, множили и распространяли запрещенную литературу. Двоих посадили, еще одного отправили в психушку, где он сошел с ума, прочих повыгоняли с работы, с учебы. Измайлов уцелел без последствий. Известно, что он буквально дневал и ночевал в Ботсаду и был с головкой подпольщиков в тесных отношениях. Вывод: струсил, заложил друзей, и за то не был засвечен. А если и не так, диффамации не нужны прямые доказательства, и она не имеет срока давности.
Нота бене. Товарищи его подозревали, прижимали к стенке — отперся. А девушка-то его бросила. Сейчас со многими отношения восстановлены, но видятся все реже — годы идут. Ныне Е. Н. намекает, что пострадавши, что и он в Аркадии бывал.
То, что надо, констатировал Сосницын, я его так накручу, что он льдинками потеть будет.
Дальше — перебесился. Много забавных мелочей про его нарциссизм и малодушие. Выяснилось, например, что Е. Н. стал увлекаться распусканием слухов. Он, именно он пустил громокипящий слух о том, что лауреат Государственной премии Ираида Евсеевна Извекова — запойная! А она — знаменитая режимщица, спортсменка и почти что святая. Никто не видал и не слыхал, чтобы почтенная И. Е. выпила больше тридцати граммов. И даже на ее триумфальном семидесятилетии, когда в Ермаковск стеклись мудрейшие, она не допила и своей первой рюмочки, ее театрально допил за нее академик Якобинцев: вот это помнили до сих пор!
Никто и не мог видеть, отвечал крикливым оппонентам Женечка, она пьет одна, вечерами, запершись в квартире и не отвечая на дверные и телефонные звонки. Попробуйте дозвониться ей вечером! И верно, озадачивались оппоненты, дозвониться невозможно.
Зачем Измайлов соврал — непонятно ему самому (со скуки, конечно), но Извекова доселе не ведала, кто нарушил ее душевное равновесие на полгода. Странные намеки окружающих, участливые лица, иногда — странные смешки, какая-то муть — не безумна ли я часом — и облегчение правдой от первой сплетницы факультета.