Бюст

Костин Владимир Михайлович

И прихватывала за руки, влекла в ванную. Посмеиваясь. И Петька, сопротивляясь, встал на колени и нагнул голову. Настала его очередь рыдать.

— Мама! — закричал Игорь Петрович, и сорвал голос: — Мама! Прошу тебя, не надо, мама.

И она услышала, опомнилась, отпустила Петю. Посмотрела на сына, на невестку, махнула рукой и легла на диван лицом к стене. Маленькая старая женщина с модной укладкой на голове. Лариса села рядом с ней и положила руку ей на плечо, но лицо ее выражало не сочувствие, не жалость, а страх

и гнев. Уезжай скорее, ведьма!

А казалось бы, что тут страшного — чудит бабушка, по мелочи. Многие бабушки чудят, и такое городят, хоть святых вон выноси. Теща бывшего прокурора, глубочайшая старуха, вообразила, что зятя подменили, и применяла против него «газовый баллончик». Дочь подсунула ей дезодорант, наклеив на него самодельную этикетку: «Зоман. Нервно-паралитический газ. ГОСТ 17–24–4448. МО РФ». Находя повод, теща пускает газ — и ароматизированный прокурор строит рожи, трет отравленные глаза, валяется и вопит: больно! Больше не буду! Он относится к этому с юмором, приговаривает: «Теща умрет со дня на день. Жалко. Очень мне будет ее не хватать».

Лариса ускакала на съемки с очередным потомком Ермака, и они завтракали втроем.

— Зачем ты уезжаешь так рано, не хочешь погостить? — спросил Игорь Петрович. — Мы тебя ждали двадцать лет. Может быть, мы к тебе приедем на следующее лето? Ты не против?

Он говорил это, твердо зная, что она не жаждет их приезда, что ей неприятно его слушать.

— Квартира и так неделю без охраны, — ответила бабушка, — у нас обворовывают. Следят, взламывают и тащат до последней плошки. Население бедное.

— Это у вас Эль-Регистан? — спросил Петька. — Я в Интернете накопал: Тамерлан там… с голубыми куполами?

— У них, внучек, у них, чудо света, — сказала бабушка, — приезжайте на будущее лето, приглашаю. Знаю, что не приедете. Двадцать пять лет не приезжали. За помощь тебе спасибо. Полгорода беднее меня живет, соседки завидуют. Мясом питаюсь, пылесос у меня водяной. Спрашивают, большой человек твой сын? Большой, говорю, но шибко занятой. На секретной работе, с космосом связан, не выпускают в другое государство. «Ой-ой, счастливая, такого человека вырастила!»

Игорь знал, что это представление для внука, что ее совершенно устраивает их «равнодушие». Хотя бы потому, что за это всегда можно упрекнуть.

— Мы обязательно приедем. Приедем, Петька? — спросил Игорь Петрович.

— Приедем, бабушка, — сказал простодушный Петька.

— Верила кукушка в свое ку-ку, — сказала бабушка и погладила внука по голове, — ты, Игорь Петрович, хуже папаши своего. Надулся, как гусак. Тот был никчемушный, а ты себя даже сидя несешь, статую из себя лепишь.

Рассердилась — поверила, изворотливая, хитрая матушка. Игорь вздрогнул и перевел взгляд на Петьку. Петя внимательно, по-взрослому смотрел на него, держа вилку зубцами вверх. Захотелось упрекнуть матушку за черствость,

за детство, за злую поперечность. За неблагодарность, в конце-концов. Но при Петьке это было исключено.

— Ты, матушка, сериалов насмотрелась, — сказал он, — если б я был святой, ты и тогда бы нашла к чему придраться, сварливая твоя натура.

Петька был доволен. Матушка надулась, замолчала, они замолчали в ответ. Это разговор был последним. За десять часов до отъезда.

Потому что после завтрака отец и сын поехали к массажисту, к хирургу и заехали на отцовскую работу (Петя любил болтаться в редакции), а когда они возвратились, бабушка испарилась. На столе в гостиной лежала записка: «Уехала в Новосибирск автобусом пораньше. Сосницына».

Чуть позже подоспевшая Лариса обнаружила в спальной, в шкафу купленные вчера бабушкины обновы и пакет с деньгами. Она пересчитала их — в пакете было девяносто восемь тысяч. Недостающие две тысячи найдет у себя под подушкой Петя, укладываясь спать.

Все-таки унизила, ткнула напоследок, изобразила. И ста тысяч при своей жадности не пожалела!!!

Обсуждать тут было нечего, но нервы у Сосницыных сдали, и к вечеру они поругались. Лариса дала тому обычный повод, сладостно, рептильно поговорив по телефону с очередным потенциальным потомком Ермака. Через пару недель Сосницын намеревался взять с него дань без всякого жеманства и милосердия. Снова Лариса путалась под ногами. И снова Петя их помирил.

Наступил вечер. К Измайлову с этим не пойдешь, и неделя еще не прошла. Игорь Петрович пошел в гараж, пил там под музыку водку и читал накопившиеся досье. Паскудно, скучно. А заказать меня не посмеют, себе дороже, подумал он, я защищен и играю по правилам. А машину свою я сожгу сам, когда нужно будет.

И вдруг грохнул недопитую бутылку об стенку и крикнул: Бабушка приехала! Бабушка уехала! (Какой-то фильм?).

Успокоился и трезво сказал: — «Досюль жил-был царь на царстве, на ровном месте, как сыр на скатерти». А теперь, Игорь Петрович, сыр кончился.

В воротца засунулся сосед по гаражу — веселый прокурор: — Ты чего кричишь, Игорь Петрович? Голову капотом прищемил? Ранен? Смотри, тебе под пятьдесят — шкура толстая, как у бегемота, да раны уже не затягиваются.

— Ногу, — ответил Сосницын, поднял ногу и потряс стопою.

Он не заметил, как прокурора сменил Петька. Прокурор превратился в Петьку.

— Отец, ты здесь, в берлоге? Ты выпил? Из-за бабушки? Из-за мамы?

— Почему я не могу просто выпить, — ответил Игорь Петрович.

— Не ври. Пойдем домой? Мне надо с тобой посоветоваться.

Не ври? Двор блестел, крапал мелкий чернильный дождик. Отец обнял сына за плечи и шел на полусогнутых ногах, делая вид, что ранен и сын выводит его из огня. Сын принял игру. Терпите, товарищ майор, нам близко, вон в тот лесок.