Бюст
Шрифт:
…А пора было вздремнуть. Дорога, объедение, эмоции, но вечером заседание Думы, после него встреча там же, в Сером доме, которая скорей всего продолжится за городом и закончится под утро. С этими товарищами по-другому дела не делаются.
Он подсел к компьютеру, чтобы проверить почту, включил его. На мониторе висели в ряд три знакомых бронзовых бюста И. П. Сосницына с задранными увеличенными валунами подбородков. Всем им Петенька вставил глаза динозавра — зеленые плошки, прорезанные черной щелью.
Сокрушительный удар садиста. Это удар, по накоплению, по внезапности,
Игорь Петрович выключил компьютер и посидел перед ним, охлаждаясь медицинскими вздохами. Чудо спасло монитор, кулак Сосницына уже подпрыгивал.
Он заставил себя снова включить компьютер и проверить почту. И это волевое усилие потребовало от него критических душевных затрат, подобных тем, что понадобились на первую атаку председательши Думы, самоуверенной помпадурши.
Еще один дурной знак: в ящике было одно-единственное послание. Корреспондент газеты Голобородов предлагал хозяину тему: «В Ермаковской области найден целый скелет кентавра. Древние мифы, как всегда, не лгут». Минимум две полосы в два номера, согласны подключиться краеведы Бобровников и Фирсов, археолог Дубров, палеонтолог Смирнов, лозоходец Довгелло и уфолог Шустов.
Послание в духе текущего дня, почти развеселился Сосницын. Но при чем здесь лозоходец и уфолог? Перечисленные люди являлись клиническими сумасшедшими, но, как ни верти, их умственное недержание имело широкий спрос у заинтересованных и пылко-отзывчивых читателей. «Собака собаку по лапе знат».
И Голобородов, выраженный шизофреник, уже и сам побывал, подкрепился в психиатрической лечебнице, и Сосницын, ценя его неповторимость, оплатил курс лечения.
Они что — сговорились, сказал Сосницын, однако послал Голобородову подтверждение, попросив только уточнить: при чем здесь лозоходец и уфолог?
Потом убил заставку на мониторе, заменив ее фотографией маленького Петьки, сидящего на горшке с пальцем в носу. И лег спать, в чем был, на диване.
Разбудил его Петя, вернее, Петино присутствие.
Будто бы кто-то тихонечко предупредил его во сне: имейте в виду, вы там не одни. Лучше бы вам вернуться, проснуться.
Открыв глаза, Игорь Петрович сначала увидел на полу Петькин рюкзачок, над ним узнались тонкие Петькины ноги, а над ними — тонкое беленькое Петькино лицо.
Сын стоял на пороге гостиной, хмурый, настороженный, как сутулый зверек, отовсюду ждущий обиды. Отец проснулся не вовремя: широко раскрыв глаза, Петя озирал гостиную и размышлял, куда подевались его многочисленные труды и кто их так стерильно убрал, принят ли его вызов и что ему за это будет, и нет ли связи со всем этим в том, что могучее тело его отца, тонна в тротиловом эквиваленте, среди бела дня лежит на диване?
И сокровенные печатные буквы бегущей строкой рассказывали об этом на его лбу.
Ясный мальчик, честный, чистый, как дождик, похожий на мать, какой она была в студенчестве, когда ее встретил Сосницын. Ее красота, отдельность ее красоты тогда потрясли Игоря, и он решил, что женится на ней с первой же их встречи на первой лекции в университете. Тогда, еще не услышав ее голос, не зная, как ее зовут. Эта девушка создана для меня и показана
Взгляды отца и сына встретились. Сын не выдержал очной ставки и не собирался выдерживать ее, опустил глаза. Но стоял не шелохнувшись.
«А я пятнадцать лет не вспоминал про нашу встречу, подумал Сосницын (веки у сына были бумажные, как у матери), похоже, я избегаю воспоминаний о юной, несравненной Лоре».
— Что ж ты не здороваешься? — спросил он.
— Я не успел, — ответил Петя, — с приездом, папа, здравствуй.
— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спросил Сосницын. — Здравствуй, Петя.
— Если ты про выставку, то я как бы сказал, — спокойно ответил Петя. Конечно, если он провернул такую операцию, то и к встрече с отцом приготовился.
— Я тебя правильно понял: плохо дело? — спросил отец.
— Плохо, — ответил Петя.
Отец открыл и закрыл рот. Петя переступил ногами и осторожно прислонился к стене. Почему Лариса, любящая мать, не следит за Петькиной гигиеной?
Он неделями носит одно и то же — эти джинсы, эту зеленую толстовку, слишком для него просторную. Сколько дней он носит эти черные носки? И голова у него немытая, и руки перемазаны в цвета радуги, и под ногтями траур по детству.
— Ты должен понимать, что у большого корабля — большая труба и высокий дым, — сказал Сосницын, — меня должны рисовать и лепить, в том числе. Это имидж.
— Ты не Пушкин, папа, — возразил Петя, — и ты живой. Живи, пожалуйста.
— Ты бы лучше ногти подстриг, малыш, — сказал Сосницын, волнуясь, — мать тебя совсем забросила. И вот, извольте — ты меня учишь жить. Измайлов несчастный для тебя авторитет, отец — выскочка, так? В общем разрезе?
— Евгений Николаевич здесь ни при чем, — сказал Петя, — а что я маму сутками не вижу, так это она тебе подражает, из кожи лезет. Себе на бюстик зарабатывает, вероятно.
Сосницын подпрыгнул, замахал руками.
— Я ее заставляю? Да я ей твержу день и ночь, чтобы занималась семьей, занималась тобой!
— А пустое это, что толку ей твердить, если ты ее уже зомбировал карьеризмом своим!
Петька картавил.
— Ты меня не любишь, — сказал Игорь Петрович.
— Я тебя люблю, я без тебя умру, — сказал Петя.
— Ты меня не понимаешь, Тебя куда-то унесло.
— Это ты меня не понимаешь. Это тебя унесло.
Помолчали. В такую минуту можно услышать, как в дальней комнате жужжит одинокая муха, а на кухне капает из крана. Но мухе неоткуда было взяться, а роскошные краны, что не по карману иному президенту, не протекают. Слушать было нечего.
Петька приготовился заплакать, Игорь Петрович — выпить стакан водки.
— Я ничего не выкинул, не сломал. Отнес в гараж, пусть полежит, — неожиданно сказал Сосницын.
Петька заплакал. Сосницын обнял его, и Петька прижался к нему. У него и на затылке в светло-русых волосах имелось пятно из синей пасты, занесенное туда измазанной чешущей рукой или протекающей чешущей ручкой.
— Слушай, Петя, — сказал отец, — ну, ты ведь хоть немножко… сожалеешь, что ты сделал?
Петька прижался к нему сильнее и ответил: — Нет.