Быстрее С.
Шрифт:
– Раньше… Раньше уже закончилось. И кстати, ты что, мой врач? Или моя мама?
– Если так дальше пойдет, мне придется стать твоим психиатром.
– Или душеприказчиком…
Он встает, берет с пола бокал и направляется к вожделенной бутылке. Выглядит он неважно – опять круги под глазами, мрачный взгляд.
Дверь трейлера открывается, и в дверном проеме появляется девица с папкой.
– Иван, ваш выход через десять минут.
– Ага, – говорит он, не оборачиваясь, и наливает себе коньяку.
–
Черт! С тех пор как вышла новость об аварии, мне кажется, что все смотрят на меня как-то странно. Это что, посттравматическая паранойя?
Иван делает глоток, потом кивает на бутылку.
– Хочешь?
– Нет. Я не люблю коньяк.
– Да я в общем-то тоже… – произносит он так, словно только что вышел из комы и обнаружил себя стоящим посреди трейлера с бокалом в руке.
Что-то с ним не то. Но вот что?
– Ты врешь, – говорит он.
– В смысле?
– В смысле, будто ты не задумываешься о том, что на той стороне. После финала здесь. Там же что-то должно быть? Апостолы с бородами, черти со сковородками, вселенский свет или вселенская тьма. Суд, райские кущи, реинкарнация в слонов или букашек. Полная пустота или сверхъестественный покой. А может, мы все попадем к инопланетянам? Смешно, но все, что я себе могу вообразить, навязано мне различными религиозными и философскими течениями. То есть… другими людьми. И все так уверены в своей правоте! А лично у меня нет ни одной самостоятельной мысли по поводу того света. Или по поводу его отсутствия.
Никогда не спорьте с человеком о загробной жизни. Особенно если человек пьян. Ни к чему хорошему это не приведет.
– Именно поэтому я уже давно решила не заморачиваться. Когда финал наступит, тогда все и узнаем.
– Ясно, – мрачно кивает Иван. – Сюрприз будет.
– Типа того. У меня и здесь забот хватает. И у тебя тоже. Так что хватит схоластики – давай допивай свой коньяк – и на сцену. Там какой-то хлыщ лет сорока, с брюшком, в обтягивающих серебристых брючках, поет про листочки и цветочки! Публика под это дело выпила все пиво в ларьках в радиусе километра. Тебе нужно срочно спасать опен-эйр.
– Ты говоришь точно как наш бывший концертный директор! – усмехается Иван.
Он прислушивается к тому, что происходит за пределами трейлера, и задумчиво произносит:
– Это Марк Плещеев. Интересно, он тоже номинирован на премию?
– Он тебе не конкурент. Если он и номинирован, то в категории «попса». Жаль, что нельзя добавить номинацию «шлак»…
– Хех! – усмехается Иван, глядя на себя в зеркало. – Попса… Да и я, собственно говоря, тоже попса.
– Разве хип-хоп – это попса?
– Попса, попса, – кивает он. – Все попса. Хип-хоп – попса. Рок – уже давно попса. Моцарт – попса. Эйнштейн – попса. Энди Уорхолл – попса.
Иван допивает коньяк, ставит на столик бокал и направляется к дверям. Потом оборачивается.
– Если сегодня все пройдет благополучно, поехали вечером ко мне. Кальян покурим. У меня киношек целый вагон. Музыка разная… А?
В его голосе странная тоска.
– А что может быть неблагополучно? – напрягаюсь я.
Он смотрит в пол, потом в окно, забранное жалюзи. Медлит.
– Ты, разумеется, мне не поверишь. И правильно сделаешь, между прочим. Но у меня странное предчувствие… Надеюсь, я не прав, но сегодня что-то произойдет на сцене. Возможно, она обрушится. Или провода закоротит и что-нибудь загорится. Может быть, на нее случайно упадет самолет. Или произойдет взрыв газа. Или прилетят марсиане. Я не уверен, но что-то точно будет. Тебе понравится!
Огни. Резкий поворот влево. Чугунная ограда. Летящий справа красный автомобиль. Лязг и грохот. Вереница образов проносится в моей памяти в одно мгновение.
Что-то было до этого. За секунду до аварии.
Что-то было… То, что память услужливо туманит и прячет в тень.
Ну конечно! За секунду до столкновения я поняла: сейчас что-то должно случиться. Что-то очень нехорошее. То есть за несколько мгновений до аварии у меня тоже было дурное предчувствие!
– Идиотка!
Я хлопаю себя по лбу и бросаюсь вон из трейлера догонять Ивана.
Проклиная насыпанный под ногами гравий, в котором тонут каблуки, и снова чувствуя боль в районе грудной клетки, прорываюсь сквозь толпу журналистов и персонала, слоняющихся среди трейлеров. Иван впереди, уже почти возле самой сцены.
– Подожди!
Я хватаю его за край жилета, надетого поверх щегольской рубашки, когда Иван уже заносит ногу над первой ступенью лестницы, ведущей на сцену.
– Что? – спрашивает тот раздраженно.
Девица с папкой недовольно смотрит на меня, потом бросает выразительный взгляд на изящные часы на запястье.
– Тормози! – вполголоса говорю я. Надеюсь, мы не очень привлекаем внимание журналистов.
– Почему? – громким шепотом интересуется Иван.
– Если у тебя дурное предчувствие, отмени выступление. Ты это можешь. Скажи, что болен.
– А если я и правда болен? На голову? Если все это – мой бред? Я просто сошел с ума! У творческих людей такое бывает. Ван Гог вон ухо себе отчекрыжил.
– Ты не Ван Гог и ты преувеличиваешь!
– Нет! И у меня не дурное предчувствие, типа беспричинной тревоги или необъяснимой дрожи в коленках. У меня нет галлюцинаций или чужих голосов в голове. У меня абсолютно ясное понимание того, что сегодня один из моих дурных снов станет явью.
– У тебя их много?
– До кучи! На сериал ужасов хватит!