Бык
Шрифт:
Из зала снова крикнули — Позор!
— Я, товарищи, наивно думал, что уж художники-то наши, люди, далекие от фракционной борьбы, должны были сделать выводы и поставить наконец свою кисть на службу партии и народу. А мы что видим? Тансыкбаев не разоружился, Беньков ведет себя так, будто он Матисс. Никритина тащат, даже Исупова — открытого фашиста. А помните «Быка» Лысенко? Человек рисует колхозное строительство, поет гимн животноводству, а посмотришь — да просто издевается, это не бык, это крыса какая-то, и что же, мы верхом на этой крысе поедем навстречу социализму?
— Это неправда, — раздалось из зала.
— Что? — Валетный свирепо, но при этом и чуть растерянно
— Неправда, — невысокий мужчина в серой блузе встал с места и посмотрел на Валетного. — Это не был гимн животноводству, я вообще написал эту картину до коллективизации, пятнадцать лет назад. И на крысу он не похож. Мой бык — это сила, это власть, которая гипнотизирует, которая давит, которая пугает, но которая не лишена своего магнетического обаяния, от которого человеку никуда не деться. Так что неправду вы говорите, — и вдруг затих, как будто слова закончились. Но продолжил стоять.
— Вы Лысенко? — спросил завсектором.
— Лысенко, — ответил художник. Снова тишина, долгая — минута, не меньше. Нарушил ее Икрамов.
— Вон! — заорал он вдруг. — Вон!
Сидящие в ряду сжались, как будто расступились. Художник, спотыкаясь, пробрался к проходу, заспешил к дверям. Уже не вслушиваясь, понял, что Валетный продолжил свой доклад. Кто-то опять крикнул «Позор!»
В украшенном кумачовыми транспарантами фойе навстречу ему шагнул серый человек в штатском, как будто ждал — улыбнулся и сказал «Пройдемте».
О том, что Икрамова расстреляли, Лысенко узнает уже в лагере. Рисовать он не будет больше никогда.
Глава 16
— Спасск це Еуропа! — проорал кто-то у нее над головой, Валентина поморщилась, но поспорить тут было не с чем, ярмарка действительно была абсолютно европейская, старательная, как будто любительская труппа очень ответственно подошла к постановке и попыталась сделать все в спектакле максимально достоверно, ну и зритель так и видит — старались люди, хорошо, швы торчат, но швы крепкие, надежные. Кружилась карусель под звуки компьютерной шарманки, пар шел от бочонков с глинтвейном, продавались карамельные яблоки, и даже местные глиняные свистульки, которых уж она-то навидалась у себя в музее, тоже выглядели скорее по-европейски, она бы и сама купила такой сувенир, если бы была приезжая, туристка — где-нибудь в Австрии, или в Чехии.
Это когда началась война, в России стали культивировать внутренний туризм, в Спасск тоже потянулись москвичи, а потом и не только москвичи, даже из Сибири, бывало, доезжали. Стали открываться гостиницы, хостелы, рестораны, подчеркнуто не рассчитанные на местных, отреставрировали кремль, а на самых людных улицах в укромных местах расставили маленьких бронзовых «кузьмичей» — бородатых мужчиков в косоворотках и зипунах, которых турист должен был искать и отмечать каждого в специальной тетрадочке, которую можно было сдать в туристический центр и получить за это дешевенький памятный сувенир. Когда пришла независимость, туристическая отрасль стала политической — местную идентичность, начисто вытертую, наверное, еще в раннесоветские годы, брать было неоткуда кроме вот этой туристической новодельной шелухи, которая Валентину, конечно, раздражала, но, заведуя своим музеем, она также очень трезво понимала, что никакого другого наследия в регионе и нет — на прялках и свистульках ехать некуда, и тем более в Европу, которая теперь, между прочим, даже дала денег на небольшую экспозицию, посвященную местным (и тоже давно, наверное, вымершим — по крайней мере, о них ничего не
— Валентина Ярославовна, — окликнули ее вдруг. Обернулась, не узнала. Улыбающийся мужчина понял, что не узнала, улыбнулся еще шире:
— Это потому что я не при исполнении. Капуста, Степан, полиция — помните?
Она вздохнула. На этом празднике не хватало только еще одного допроса о пропавшем муже, хотя ну чего это она — это ей не нужно было сюда приходить, зачем, надо сидеть дома и ждать. Но кому объяснишь, как это невыносимо — ждать дома? Полицейскому этому, что ли? Вздохнула еще раз.
— Не хочу вас отвлекать, — он тоже почувствовал некоторую неловкость, но продолжил так же жизнерадостно, — но между нами — есть у нас подвижки по делу. — Перешел на шепот. — Мы нашли трактор.
— Трактор? — удивилась женщина.
— В который врезался ваш муж, да. И нашли хозяина трактора. Есть впечатление, что авария была подстроена.
— И этот хозяин ее подстроил? — у Валентины дрогнул голос. — Муж ушел с ним, он забрал его? И вы его не нашли, да?
— Не нашли, — признал детектив-инспектор. — Хозяин трактора, видимо, вообще ни при чем. Узбеки. У вашего мужа есть знакомые узбеки?
Он не понял, почему Валентину разобрал нервный смех. Узбеки — о да, у него тридцать восемь миллионов знакомых узбеков. Весь Узбекистан ненавидит Игоря Гаврилова, лишившего страну национального достояния — картины «Бык».
Глава 17
Гаврилов лежал в темноте, смотрел в потолок. В чем сомнений не было — да, Валентина заменит холсты, все сделает, как просят, да и Ибрагим, наверное, слово сдержит — отвезет домой, не решится закапывать где-нибудь в лесу, зачем ему это, он ведь понимает, что супруги будут молчать. Но чего не знает ни Ибрагим, ни Валентина, и что может стать источником неприятностей, потенциально еще более серьезных, чем это похищение — вот лежит у него под кроватью современная копия «Быка», копия хорошая, дорогая, профессионально состаренный холст, специально приготовленные краски, точно воспроизведенные надписи и печати на оборотной стороне. Просто Гаврилов уже видел такую хорошую копию, все ее видели. Она висит в республиканском музее, и это ее просит Ибрагим в обмен на свободу Гаврилова. Ибрагим не знает, что в музее висит копия. Никто не знает, кроме самого Гаврилова.
И сам Гаврилов об этом долго не знал. При передаче картины в Нидерландах была проведена судебная экспертиза — да, начало двадцатого века, подлинность сомнений не вызывает. Холст отдали ему в руки, он упаковал его в тот собственноручно купленный тубус и, не выпуская из рук, привез в Спасск. Потом торжества, и Гаврилов своими руками разворачивал картину перед народом в аэропорту, а потому сам же свернул ее, вместе с президентом доехал до музея, и в их присутствии двое краснодеревщиков укрепили ее в раме и повесили на стену, и Валентина включила сигнализацию. Не было ни минуты, чтобы подлинник оставался без надзора лично Гаврилова. Ни минуты.
А спустя неполный год — письмо с неизвестного адреса на «протоне», он потом пытался отвечать, ящика уже не существует, удалили. Собственно, само письмо — два слова, и он никогда их не забудет. А во вложении — видео, играет какая-то музыка, пьяный смех за кадром. Ну понятно, ночь на субботу, люди пьянствуют, ничего такого. Но в кадре — просторное помещение, камин (не работающий), а над камином — ну да, «Бык».
А те два слова были — «Узнаешь, лошок?».