Буревестник

Думитриу Петру

— Эй ты, музыкант! Чего за гармонь берешься, когда не умеешь?

Только Маргарита с Лае танцевали, не обращая внимания на перебои, под любой напев.

— Вот так Лае, как действует! — с восхищением кричали зрители. — На ходу ногу меняет! Молодец, Маргарита, утешила!

Косма глядел на нее и не мог наглядеться. Раз только он поймал на себе ее взгляд: она смотрела на него с тем же удивлением, с тем же безотчетным, невольным любопытством, как в тот день, когда он в первый раз увидел ее на палубе. Косма встал и опять пошел в буфет — запивать свое горе. Причина

перемены была налицо.

Он видел, как она смеется тому, что говорит Лае, как он крепко обнимает ее танцуя… Это привело его в такую ярость, что он вздрогнул и разбил свой стакан о переборку. Осколки со звоном посыпались на пол.

— Полегче, товарищ! — закричал буфетчик. — Теперь плати! Некрасиво это выходит, когда ваш брат напивается…

XX

Прошло двое суток, а рыбаки все еще околачивались без дела на судне. Наконец капитан и старший помощник Николау убедили людей сообща обсудить, куда идти за уловом. Рыбаки от скуки согласились. Им надоело без дела слоняться по палубе или пьянствовать в буфете. Ермолай уже не держался на ногах, зато Емельян смеялся веселее, чем когда-либо и глядел молодцом: водка на него не действовала. Другие рыбаки сидели на своих лодках и, переговариваясь с соседями, лениво жевали огромные, круглые ломти хлеба. Матросы с куттеров купались в море, скатывали палубу, играли в шашки. Все нежилось в солнечных лучах, все дышало невозмутимым покоем, поддаваясь какой-то беззаботной блаженной лени. Иногда лишь, среди этой тишины, раздавался чей-нибудь возмущенный голос:

— Что за порядки! Долго мы еще будем здесь прохлаждаться? Еще день потеряли!

Емельян Романов, который вылез наконец из буфета, тоже хотел знать в чем дело:

— Ну, братцы! — кричал он громче, чем следовало: — Когда выходим?

Подхватив шатавшегося Ермолая под руку, он отправился с ним к капитану.

— Вы хотите знать, куда мы пошлем вас за рыбой? — сердито ответил капитан, злясь на свое бессилие. — Но мы не можем начать заседания, потому что товарищ Прециосу на другом заседании, а я не могу его беспокоить…

— Мы рабочее время теряем! — крикнул Ермолай с самым радостным видом, который совершенно не соответствовал этому далеко не радостному известию.

— Верно, теряем. Так чему ж ты радуешься?

Емельян вытаращил глаза:

— Вовсе я не радуюсь. Ни один рыбак этому не радуется… Вы это насчет того, что мы пьем? Мы, товарищ капитан, от скуки пьем… Посылайте нас в море, пора!..

— Куда же я вас пошлю, чудак человек! — воскликнул капитан, теряя терпение. — Нельзя! Я без товарища Прециосу распоряжаться не могу…

Рыбаки махнули рукой — ничего, мол, не поделаешь, нельзя так нельзя — и снова отправились в буфет.

Вечером старшины бригад — Емельян и другие — собрались на совещание с капитаном и Прециосу. Их было человек пятнадцать, самых различных возрастов, черных, как воронье крыло, или русых, как спелый пшеничный колос, бородатых и бритых, с глазами карими либо напоминающими цвет моря в штилевую или бурную погоду. Среди них был даже один рыбак в насквозь промокшей одежде,

точно его только что вытащили из воды. Это был никто иной, как Ермолай.

— Что с вами, товарищ Попов? — удивился капитан.

У Ермолая были мутные, осовелые глаза и говорил он невнятно:

— Я… из кишки… обкатился…

Удовольствовавшись этим ответом, капитан продолжал начатую речь. Сидя в своем углу, Емельян трясся от душившего его смеха. Он знал, что Ермолая пришлось подставить под шланг и продержать некоторое время, пока холодная струя не привела его в чувство. Четыре человека едва с ним справились. Емельян не нуждался в таких энергичных средствах: водка никогда не бросалась ему в голову. Сейчас он сидел смирно, внимательно слушая инженера с консервного завода, и глядел на него, спрашивая себя, чем этот человек так огорчен. Он, конечно, это скрывает, но его, Емельяна Романова, который видал всякие виды, не проведешь, даже когда он хватил через край…

— … Принимая во внимание, что означает для снабжения трудящихся продукция рыболовной флотилии, товарищи, — говорил капитан, — нам бы следовало приступить к социалистическому соревнованию между бригадами…

Старшины бригад переглянулись. Один, с коротко подстриженной русой бородой, поднял руку. «Ага, — подумал Емельян, — коммунисты в таких делах всегда впереди. И обязательно Лука Егоров первым выступит. Посмотрим, как он на этот раз с матерым рыбаком, Емельяном Романовым, потягается…»

— Я, товарищи, — заявил Лука, — обязуюсь со своей бригадой дать за этот выход две нормы.

— А я, — сказал Емельян, — вызываю его на соревнование и обязуюсь превысить норму на сто двадцать процентов.

— Хорошо! — сказал капитан так же угрюмо, как и все, что он говорил до сих пор. — Кто еще просит слова?

Когда капитан записал все обязательства, выступил Прециосу, который неподвижно сидел несколько поодаль — хотя и за тем же столом, — с неизбежной, приклеившейся к губе папиросой, и моргал от дыма, евшего ему глаза.

— Товарищи! — начал он немного в нос. — Это соревнование должно показать высокий уровень сознательности нашего коллектива. Оно должно показать, товарищи, что мы строим социализм, что мы трудимся для народа! Мы, товарищи, преданы народу!

— Правильно! — одобрил Емельян.

— Нужно, товарищи, чтобы это соревнование не осталось только на бумаге! Нужно, чтобы оно дало конкретные, видимые результаты!

— Как это так: видимые? — заинтересовался Емельян.

— Стойте, товарищ Романов. Ваше слово впереди. Мы, товарищи, строим социализм…

Говорил он, по своей привычке, много и все то же самое. У капитана был более чем когда-либо подавленный вид. Емельян слушал и не понимал.

«Или я еще глуп, — думал он, — или голова у меня уже не такая крепкая, как раньше. Скверное дело. Если голова начнет слабеть, придется, пожалуй, водку бросить…»

Под конец, он все-таки не утерпел:

— Ну а как же, товарищ секретарь, насчет соревнования?

— Соревнование — ответил Прециосу, — должно быть конкретным, а не только на бумаге. Оно, товарищи, является методом…