Буревестник
Шрифт:
Потом вдруг помрачнел:
— Впрочем, нет: дядя Серафим, тот, который жил в Пирее, умер два года тому назад… Я совсем забыл… Да и вообще писем больше совсем не пишешь, совсем не получаешь, связи теряются, тебе представляется, что люди, которых ты когда-то знал, все те же, но они, черт их побери, стареют, умирают…
— Ничего! — воскликнул Спиру. — Найдете других! Важны не люди. Важен товарообмен. Не мне вас учить, дядя Тасули, вы знаете это лучше меня. Через этот порт потечет бесконечный поток товаров в Румынию и из Румынии. Мы будем продавать пшеницу, лес, покупать машины, фабрикаты, предметы роскоши, губную помаду, дядя Тасули, подумайте только: губную помаду!
Он хохотал,
— Курвуазье 1920 года, — сказал он.
Василиу взял свой стакан и принялся согревать его ладонями, с наслаждением вдыхая легкие, крепкие испарения коньяка. Зарифу присел на край стола и стал смотреть на своего гостя. На его высохших щеках выступили розовые пятна.
— Я не знаю, дядя Тасули, — сказал Василиу, — что на меня сегодня нашло, но даю вам честное слово, что я ни с кем до сих пор об этом не говорил. Это мои самые сокровенные планы и мечты. Мне бы не хотелось делиться ими, потому что в этих мечтах — сила, капитал!
— Вздор! — хрипло рассмеялся Зарифу. — Неужели вы воображаете, что только вы один мечтаете о таких вещах?
Он смотрел на него отеческим взглядом, хотя рядом с этим тщедушным, щупленьким старичком Спиру казался богатырем.
— Знаете, Спиру, что не дает мне покоя, чего я жду? Было время, когда по ночам, вот в такие часы, как сейчас, я сидел за зеленым столом и загребал кучи золота. Вот так, смотрите: загребал и складывал в стопки!
Он задвигал своими худыми, высохшими пальцами, словно лаская ими невидимые башенки золотых, выстроенные им на столе, на котором не было ничего, кроме грязного стакана и ржавого рожка для башмаков.
— Золото, золото, килограммы золота! Может быть, даже сотни килограммов золота! Они будут у меня, они будут у меня снова!
— Мы их добудем, дядя Тасули, — уверенно сказал Спиру. — Пускай хоть краденый, а пароход у меня все-таки будет! Пускай он возит хоть опиум и гашиш, а я не я, если он не окупится у меня через несколько месяцев! Нужно только побольше смелости и немного удачи — один крупный куш! Ну, дорогой, ваше здоровье! — закончил он, поднимая свой стакан.
Зарифу молча кивнул головой. Он был так возбужден, так поглощен охватившей его алчностью, что не мог произнести ни слова, и, подняв в свою очередь стакан, залпом осушил его. Потом нагнулся к Спиру, посмотрел на него вытаращенными глазами и быстро-быстро заговорил:
— Знаете, в чем главная опасность? В других! Все они мечтают о том же! Я знаю их, вижу, чую! Здесь, в Констанце, — Паподопол, Микельс, Влэдеску; в Бухаресте — десятки, сотни. Все они притаились, ждут… Все они, Спиру, мечтают о том же. Они так же, как и мы, Припоминают свои прежние связи, считают богатых родственников за границей, хранят зарытое в землю золото или припрятанные драгоценные камни… и тоже строят планы. Они для нас с вами — самые что ни на есть заклятые враги. Увидите! Вы их не знаете. Вы были слишком молоды и глупы, рыскали по морю, бегали за бабами, довольствовались жалованьем, случайной взяткой или грошовой контрабандой. Но я их хорошо знаю! Я имел дело с деньгами и знаю этих бандитов. Нужно непременно быть первыми. Успеть раньше других; во что бы то ни стало вырваться вперед! Занять первые места, заключить первые торговые сделки, захватить первых клиентов!
Было уже очень поздно, когда, наговорившись до хрипоты и допив бутылку Курвуазье, они простились и Василиу ушел. Анджелика лежала в кровати с открытыми глазами, не зажигая света. Она не могла заснуть. Ей было отчего-то смешно, она была возбуждена и чувствовала себя плохо. Возбуждена она была от страстных излияний Василиу, но в то же время ее смущало, что он настолько старше ее, что он ей не пара, и мысль об этом оскорбляла ее, рождала желание избавиться от такого поклонника. Ее раздражало, что он так долго болтает и шепчется с отцом в соседней комнате, что они не тушат света. Потом она услышала, как Спиру, наконец, ушел, а отец все еще бормотал себе что-то под нос и ходил из угла в угол по комнате. Но вот дверь тихонько открылась.
— Ты спишь, Анджелика? — шепотом спросил господин Зарифу.
Анджелика с минуту колебалась, не зная, как ей быть: притвориться спящей или ответить и решила все-таки ответить.
— Что тебе? — проговорила она нарочно сонным голосом.
— Я долго говорил с Василиу, — тихо начал господин Зарифу. — У этого малого большое будущее.
Анджелика молчала.
— Большое будущее, — повторил ее отец и закрыл дверь.
Повозившись еще в соседней комнате, он потушил свет. Было слышно, как он вздыхает, как скрипят под ним пружины продавленного дивана. Потом все стихло.
Но Анджелика долго еще не могла заснуть, лежа на спине и подложив под голову свои полные, мягкие руки. «У этого малого большое будущее, — думала она, — и большая, противная лысина…» Потом вдруг повернулась на бок и, уткнувшись в подушку, горько заплакала.
Спиру Василиу не пошел домой, а, решив проветриться после выпитого коньяка, отправился гулять по пустынным улицам, откуда открывался вид на залитый электрическим светом и окутанный дымом порт. Он остановился над зданием казино и стал смотреть на море. Было слышно, как волны с шумом разбиваются о мол. За мигавшими цветными огнями маяков начиналась непроглядная тьма. Небо было затянуто тучами и вода казалась черной. Смелые мечты и планы не покидали Василиу, пьянили его. Они увлекли даже господина Зарифу. Осуществит ли он эти планы? Исполнятся ли эти мечты? И если исполнятся, то когда? В каком году? Потому что лет им осталось не так уж много. Признаков того, что мечты претворятся в жизнь, было мало. «Вернее сказать, их почти нет», — думал Спиру Василиу. Шел редкий снег. С моря дул холодный ветер, который трепал где-то в темноте и заставлял хлопать невидимые флаги.
XVIII
«Октябрьская звезда» была спущена на воду в Любеке в 1902 году. Она перевозила уголь в Северном море, всякие грузы — «general-cargo» — в Средиземном и вдоль берегов Африки, потом опять уголь, но уже в китайских водах, а иногда, кроме угля, — оружие и боеприпасы. Название парохода и флаг, под которым он плавал, менялись в зависимости от национальности покупавших его судовладельцев или пароходных обществ. За свое полувековое существование он назывался и «Теодора», и «Пунта Дельгада», и «Стёртебекер» и разными другими именами. Избороздив холодные, серые воды Северного моря, голубые и соленые Средиземного и синие просторы океанов, он плавал теперь в более пресных, пепельно-зеленых, темных и мутных водах Черного моря, в которых нередко встретишь целые стволы с корнем вырванных ветел, отнесенных течением на сотни миль от устья Дуная.