Буревестник
Шрифт:
Особенно болезненно переживал он запрещение выйти в море на сейнере в поисках «Октябрьской звезды». Такие прогулки вошли у него за последнее время в привычку. Часами, а иногда и целыми днями не было видно ничего, кроме водной пустыни, — рыбу ловили в местах, далеких от торговых путей. Василиу представлялось, что он снова в океане, снова в дальнем плавании, как в добрые старые времена, — лет пятнадцать, двадцать назад. Часы, проведенные на сейнере, были единственными, когда он чувствовал, что ему дышится свободнее. Зато в городе и в порту ему все время казалось, что его что-то давит. Ощущение это было странное и крайне неприятное. В порту было много движения, но не было прежнего шумного беспорядка, прежней суматохи. Не было видно пьяных иностранных матросов, автомобили были других заводов, некоторые флаги исчезли с мачт стоявших у причала судов, вместо них появились новые. Все приобрело строгий, сдержанно деловой вид, который удручал и раздражал Спиру Василиу. Но хуже всего
— Смотрите, пожалуйста! Как рано нализался… Поосторожней насчет бутылочки, гражданин!
Они не знали, эти встречные, что он весь ушел в прошлое и, предаваясь сладостным воспоминаниям, мысленно встречает на этих спокойных улицах элегантных морских офицеров, аферистов, неторопливо разгуливающих банкиров, важных, избалованных и усталых, содержателей ресторанов, лица которых расплывались при виде его в радостную улыбку, девиц, которые вешались ему на руки, — по одной на каждую, — когда порог соответствующих заведений переступал он, Спиру Василиу, старший помощник капитана «Арабеллы Робертсон».
Он посмотрел вокруг себя — ничего этого больше не было. В прежних знакомых зданиях были другие люди, другие порядки. Здесь помещались теперь государственные учреждения и главные управления, филиалы Государственного банка Румынской Народной Республики, Государственный ресторан № 1, где обедали рабочие, офицеры, служащие — многие без галстуков и небритые, — и куда он, когда-то богатый и элегантный, теперь не мог даже позволить себе зайти.
Все казалось ему унылым, серым, тусклым. Не было больше ни богатства, ни доставляемых им удовольствий, которыми когда-то наслаждался он в этом самом городе, на этих самых улицах. Проходя мимо некоторых домов, он вспоминал комнаты, где когда-то происходили дела, мысль о которых и теперь заставляла его улыбаться или хмуриться: карточная игра, любовные свидания, надувательства, драки, денежные комбинации и всякие темные дела. Кто жил теперь в этих домах? Что происходило в знакомых комнатах? И ведь нужно же было, чтобы все его прошлое протекло не в другом городе, а именно здесь, чтобы вся его молодость была связана с этим проклятым черноморским портом! И именно к нему приковала его судьба — словно распяла его, живого, на месте прежних грехов и наслаждений. Ведь было же время, когда он мог уехать отсюда, устроиться на другое, столь же скромное, но по крайней мере не связанное с воспоминаниями место. Теперь он был крепче, чем когда-либо, привязан к этому городу — так крепко, что не мог даже мечтать об отъезде.
Где-то по дороге в Мамайю была уличка, спускавшаяся к морю. Внизу, под развалившимися стенами, у подножия обрывистого глинистого берега, там, где ночной ветер гонял по пустынному пляжу бумажки и клочки газет, шумели тяжелые черноморские волны. Но на уличке было тихо. Она была вымощена крупным речным булыжником. Не то из-за моря, не то из-за туманов, или от насыщенного солеными брызгами воздуха булыжники эти были зеленые. Даже штукатурка на домах приобрела зеленоватый налет. Здесь, на улице имени Аристида Папапериклиса («Румынофил, 1840–1921», как значилось на табличке с названием улицы), жил новый друг Спиру Василиу, с которым он был знаком уже лет двадцать, но другом которого он стал всего только несколько месяцев назад. Это был товарищ Ефтимие Зарифу, мелкий служащий транспортного предприятия. Василиу знал его еще тогда, когда нынешний товарищ Зарифу был богатым господином Зарифу, собственником фирмы «Маритима Импорт-Экспорт». Он лишь недавно обнаружил, что Зарифу — хозяин того самого дома, мимо которого он проходил бесчисленное количество раз и всегда с невольным чувством тревоги, потому что построен он был на выступе высокого берега, медленно, но верно осыпавшегося в море. Ему всегда казалось, что дом этот вот-вот свалится вместе с выступом, на котором он был построен. Свалиться, по его расчетам, он должен был частью на тянувшийся вдоль берега узкий пляж, частью в море. Но, как ни странно, висевший над морем дом продолжал стоять на ежеминутно грозившем обвалом берегу. Вокруг него был даже небольшой сад с кривыми, пыльными деревьями. Как-то раз, летом, хозяин устроил в этом саду беседку из зеленого камыша, в которую поставил круглый стол и соломенные стулья. Но уже через несколько дней камыш высох, стал серым и некрасивым и начал сыпаться, покрывая серой шелухой и пылью стол, стулья и самих посетителей беседки, пивших в ее тени ячменный кофе с шербетом. Дом с облупившейся штукатуркой и ржавыми решетками на балконах выглядел не лучше.
Сюда-то, к этому дому, и спешил Спиру Василиу, вырвавшись, наконец, из порта и, главное, — из поля зрения строгого начальника рыболовной флотилии. Его сердце билось от чувства,
— Кто там? — через минуту спросил женский голос.
— Я, Анджелика, дорогая… Капитан Василиу.
Дверь открылась и на пороге показалась девушка. При тусклом свете грязной лампочки она казалась красивой, но какой-то странной, необычной красотой: теплые тона матовой кожи, огромные черные глаза и обрамляющие бледное лицо черные, блестящие локоны. Она улыбнулась гостю, не обнажая зубов, и посторонилась, пропуская его. При более сильном освещении заметнее становились квадратный упрямый лоб, слишком тяжелый подбородок, слишком большие груди девушки; да и держалась она немного сутуло. Несмотря на все эти недостатки, она была совершенно уверена в чувствах Василиу, который смотрел на нее влажными, восторженными глазами и попытался поцеловать ей руку.
— Нет… не надо! Пожалуйста… — сказала она, отдергивая руку.
Его рука так и повисла в воздухе, все еще ощущая прикосновение ее мягкой, упругой ладони, от которого по всему телу у него, как электрический ток, пробежала сладострастная дрожь. В ту же минуту Василиу ощутил какую-то пустоту в сердце — пустоту, похожую на испуг. Он пошел за Анджеликой. Свисавшая с потолка лампа, прикрытая вышитой материей с длинной бахромой, распространяла неяркий, мягкий свет, что было весьма кстати, так как мебель в комнате, в которую они вошли, — старый, 1900-х годов, коричневый шкаф, черный стол «модерн» 1930-х годов и т. д. — была разрознена, а из стаканов для вина и шампанского, поблескивавших из-за стекол буфета, ни один не был похож на другой. Верхняя часть стен, на которых висели плохие картины — морской вид с кораблем, сирень, голова старого еврея, — находилась в тени. На скатерти, покрывавшей стол, виднелись крошки, хрустальная стопка на высокой ножке, хорошей работы, но со следами пальцев, и одиноко валявшийся рожок для надевания ботинок. Спиру Василиу остановился у стола, взял дрожащей рукой этот рожок и рассеянно, не понимая написанного, прочел выдавленную на нем надпись: «W. Hansen, Zapatero, Arenal 2411, Buenos Aires». Потом поднял глаза. Анджелика стояла к нему спиной и смотрела в окно. Но в темноте были видны лишь сверкавшие в небе звезды, а внизу, по морю, ходили похожие на привидения белые гребни.
— Подумала ли ты о том, что я сказал тебе вчера? — прошептал Василиу, подходя к девушке.
Она ответила кивком головы. Спиру Василиу несколько неуклюже протянул руку, собираясь обнять ее и прижать к своей груди, но она с неожиданной ловкостью нагнулась, проскочила под его рукой и, отойдя, уселась на диван — все это без тени улыбки.
Василиу почувствовал себя нехорошо. Как это было глупо, бессмысленно! Он по всем правилам объяснился ей в любви, — чего до тех пор никогда в жизни не делал; обычно для объяснения с женщиной ему достаточно было быстрой улыбки, взгляда, пожатия руки во время танца — но, очевидно, он сделал это как-то неловко, недостаточно смело. Глядя теперь на дочку господина Зарифу, он думал о том, как она наивна, неопытна, неотесана по сравнению с теми подругами, которые когда-то у него были. И все же он дрожал от страсти, глядя на эту смуглую, матовую, прозрачную кожу, на длинные восточные глаза и даже на ее далеко не совершенные формы.
Он снова подошел к ней. Анджелика посмотрела на него без восхищения и без страха — она была вполне уверена в себе. Василиу опустился на колени против дивана и обнял ее.
— Ответь мне! — произнес он страстным шепотом.
— По правде сказать, — заговорила она без всякого волнения, — вначале я просто растерялась. Потом начала думать… Сама не знаю, что я чувствую…
Василиу глубоко вздохнул, весь охваченный безумной радостью, блаженством и бесконечной благодарностью:
— Благодарю тебя, Анджелика. Позволь мне тебя любить, — прошептал он.
Потом, собрав последние остатки былой самоуверенности, он улыбнулся, с видом победителя, своей прежней спокойной, уверенной в своей неотразимости улыбкой, которая на этот раз скрывала страх, что из всего этого ничего не выйдет, — и прибавил:
— Ты меня тоже полюбишь… Это фатально, неизбежно…
— Очень может быть, — невозмутимо ответила девушка, подумала и прибавила с какой-то детской торжественностью: — Может, и в самом деле судьба…
Он, обезумев от счастья, все еще стоя рядом с ней на коленях, хотел поцеловать ее в губы, но она удивительно ловко увильнула, повернувшись так, что досягаемыми остались только ее щека и подбородок. Ему все-таки удалось поцеловать ее в шею. Она вздрогнула и втянула голову в плечи, что делало ее похожей на горбунью. Василиу стиснул зубы от досады, потом щекоча себе щеки ее юбкой, положил голову ей на колени.