Буревестник
Шрифт:
— Что еще? — сухо, лаконически спросил капитан.
— Больше ничего, — ответил третий помощник. — В одиннадцать выйду и буду идти два часа по курсу сорок пять градусов…
Капитан что-то пробормотал, повернулся к нему спиной, прошел через штурвальную рубку и вышел на другую сторону командного мостика. Константину была видна его широкая спина в чистой белой рубашке. Взглянув на небо, потом на море, капитан вернулся в рубку и нагнулся над висевшим на стене барометром. Константин заметил, как блеснули его белые волосы и маленькие голубые глаза. Посмотрев на барометр, он вздохнул, ни слова не говоря прошел мимо Константина и стал спускаться по трапу, вскоре исчезнув в темноте.
Третий помощник еще долго стоял, облокотившись
Снизу, с юта, слабо доносились не то голоса, не то чей-то смех и даже, словно музыка… Но, наверное, это только показалось Константину; на самом деле кругом, как и прежде, царила тишина. Ночь была тихая, ясная, и море, сонное, широкое, мягко плескалось у его ног… Третий помощник потер руки — ладони были влажны. Ему хотелось бежать отсюда, покинуть это неподвижное судно, где… «Ах, люди, люди, — думал он, — почему они все портят? В их власти сделать, чтобы все было прекрасно и хорошо, а они сами…»
На палубах было темно. То, что Константин принял за голоса и музыку, в действительности могло быть просто шумом волны, ударившейся о борт, или вздохом дельфина. Прорезав созвездие Пегаса, упала звезда… Потом дальше и ниже — еще одна. Их бесшумный полет по небосводу, казалось, еще более усиливал тишину. Константину было слышно, как бьется его сердце, как тикают часы в штурвальной рубке.
Среди этой всеобъемлющей тишины вдруг раздался совершенно неожиданный звук — птичье щебетанье. Константин обернулся: по капитанскому мостику проскользнула тень, оттуда же раздалось и щебетанье. Тень, тяжело дыша, двинулась вверх по трапу и снова послышалось тихое:
— Фиу-фиу-фи! Тиу-тиу-ти!
Издавал этот звук тучный старый человек с коротко обстриженной головой на подобие серебристой щетки вокруг желтой, как старая слоновая кость, лысины. Одет он был в спецовку — из тех, что, не покрывая ни спины, ни рук, спереди выкроены фартуком. Голые спина и руки свидетельствовали о том, что толстяк был когда-то очень силен. Теперь он был стар, и лицо у него было старое — лицо много видавшего на своем веку человека. Из двери штурвальной рубки падала полоска света, благодаря которой хорошо заметна была искривленная линия рта, говорившая о том, что этому человеку пришлось в жизни видеть немало такого, что наложило на его лицо неизгладимую гримасу отвращения, разочарования и горечи. Он нагнулся и хлопнул по плечу Константина:
— Ну, юноша, как дела? Фиу-фиу-фи!
Третий помощник капитана не ответил. Старик окинул взглядом морской простор, посмотрел на небо и вздохнул:
— Бессонница замучила, не могу спать…
Волны лениво и бесшумно скользили у борта.
Тишина была такая, словно пароход плыл не по морю, а по воздуху.
— Вот такие же ночи бывали в Маракаибской лагуне… — пробормотал старик. — Только берега были ближе, и на них неподвижной стеной стояли леса. Листочек, бывало, не шелохнется, ни малейшего движения, ни малейшего звука… Мы были на танкере общества «Сокони»; шли тихо — по нескольку узлов в час, — с лоцманом, мимо этих лесов и смотрели на них, боясь проронить слово, чтобы не нарушить этой изумительной тишины. Чуть слышно дрожали машины, под ногами дрожала палуба, но все это бесшумно — слышно было, как за милю, а то и далее, от нас разбивалась о темный берег поднятая нами волна. Потом пошли огни: тысячи огней на воде — нефтяные вышки Маракайбо. Их много в лагуне, есть они и в лесах, и на всех — рефлекторы, а вокруг — множество белых огней. Много, много… тысячи. В море — световые буи, красные и зеленые, а вдали, на горизонте, огни большого порта Маракайбо. Мы остановились — лоцман ждал сигнала, чтобы войти в судоходный канал. Иногда приходилось ждать целую вечность и все среди этой тишины. Те, кто
Он смолк. Снизу послышались голоса рыбаков из только что прибывших лодок. Потом все стихло.
— И тогда тоже с берега приплывали рыбаки, — продолжал старик, — в лодках из коры и предлагали нам рыбу, яйца, фрукты…
— Ночью? — спросил Константин.
— Ночью… — рассмеялся старик. — А вот, если, бывало, перевернется одна такая лодка у берега, рыбаков сжирали аллигаторы… В лесах на них нападали звери — те самые, которые так страшно ревели по ночам, ягуары или как они там называются… Вышки окружены проволочными сетками — чтобы они не нападали на рабочих… Рабочие там — все американцы… Местных, венесуэльцев, на работу не принимают. Им остается только ловить рыбу на своих лодках из древесной коры… Вот они, бедные, и приплывали… И ночью и днем: как увидят, что пароход остановился, ждет сигнала, так и приплывут… голод, брат, не тетка…
— Неужто там такая бедность?
— Э-хе-хе!.. В Маракайбо и Каракасе молодчики из «Сокони» приезжали в бары на своих машинах. Знаете: метров восемь длины, этакая помесь между самолетом и витриной магазина хирургических инструментов… Пили, танцевали, у них были хорошенькие женщины… А те, полуголые, приплывали через затопленные леса на своих лодках к пароходу и кричали: «Senor, senor, unos huevos!» — то есть по-нашему — «Господин, купите яиц!» или рыбы, или фруктов. Изможденные, в болячках, полуголые… жалко смотреть…
— И что же они, ничего не предпринимают? Не могут ничего сделать? — взволнованным голосом спросил Константин. — Ведь должны же они что-нибудь предпринять, устроить революцию!
Старик пожал плечами.
— Революции там устраивало все то же общество «Сокони». Ставило своего президента, потом «Ройал Дэтч» или «Шелль» устраивали другую революцию, президента отправляли на тот свет и ставили на его место другого, своего. Во всем этом участвовали с обеих сторон только венесуэльцы. Разница между противниками была лишь в том, что одних подкупали фунтами стерлингов, а других долларами… В других отношениях все эти революционеры были яростными националистами…
— А разве коммунистов там не было? Не было коммунистической партии?
Старик снова пожал плечами:
— У нас, на пароходах были, это я знаю. А были ли и на суше — не могу вам сказать. Какое вам дело до Венесуэлы? Ну ее к черту…
Он вздохнул и махнул рукой. При свете, проникавшем из штурвальной рубки, лицо его показалось Константину еще более морщинистым, еще более потрепанным.
— Эх, молодой человек, что Венесуэла! Когда общество направило «Арабеллу Робертсон» в Средиземное море, капитан, который был пьяница и картежник, так распорядился судовой кассой, что четверть экипажа, в том числе и я, заболела цингой. Ваше поколение знает о таких случаях только понаслышке… Мне в 1934 году пришлось видеть в портах северной Атлантики такие матросские профсоюзы, делегаты которых умели говорить с судовладельцами, заставляли их дрожать от одного удара кулака по столу…
С севера на юг, оставляя после себя длинный огненный след, упала звезда.
— Пожалуйста, дядя Стяга, — сказал Константин, — расскажите, как вы потопили «Арабеллу Робертсон».
— Хорошо, юноша, расскажу. Делать мне сейчас все равно нечего.
— Как так нечего? Мы через пятнадцать минут двинемся.
— Сколько часов ходу? — спросил старик с равнодушием человека, которому тысячи раз приходилось задавать этот самый вопрос.
— Два — чтобы пройти расстояние, на которое нас отнесло с обеда.