Бульдожья схватка
Шрифт:
Поторопился облегченно вздохнуть, поторопился. Ну и вечерок сегодня… Последний конверт если и не поверг его в шок, то по крайней мере
основательно подрастрепал нервишки.
«Мать твою, — прямо-таки взвыл он, — должен же быть какой-то предел? Ну за что мне это — заглянув в душу к родному брату, узнать о нем все это?!»
Наденька. Сначала — относительно невинно, в купальничке. Позы не то чтобы самые целомудренные, но и не отмеченные, выражаясь высоким штилем, печатью порока. Раскованные, пожалуй что, — и только, и не более того.
Потом — почище. От купальника одни трусики
А на это? Голая Надя в объятиях голой Марианны — снова полный набор лесбоса, от которого уже мутит. И опять появляется раздетый до пояса замаскированный детина с елагинскими часами на запястье — слава богу, на сей раз без всяких палаческих инструментов, то платьишко с девчонки снимает, то остальное, то держит ее на коленях, расположив лапищи так, что оторвать бы ему их напрочь. Всплеск творческой фантазии — здесь Надя сидит обнаженной за клавиатурой компьютера, здесь — прикрывается лезвием обнаженной старинной сабли, вот она, эта самая сабля, на стене висит.
Петра вдруг пронзила мысль — неужели Пашка и ЕЕ? Не лукавь перед самим собой — скорее всего, так дело и обстоит. Начал уже разбираться в лабиринтах сознания братца, поскольку лабиринты не столь уж и запутанные. Коли уж долго и старательно снимал ее ЭТАК, не мог не довести до логического конца. Теперь понятно, почему она так странно держалась с «папенькой», почему порой во взгляде сквозило недвусмысленное отвращение, почему, наконец, кидалась с вилкой. Пашка, похоже, обещал вернуть ей снимки, но что-то не торопился обещание выполнять. Вот они и негативы, в пластиковых баночках, аккуратный рядок на нижней полке сейфа. «Гестапо»… Катя… Надя…
Петр чувствовал себя так, словно вывалялся даже не в грязи — в натуральнейшем дерьме. Какое-то время пребывал в полной панической растерянности: немыслимым казалось теперь сидеть и ничего не делать. Что-то следовало немедленно предпринять, что-то сказать, исправить, отменить, вернуть, уничтожить…
Он с превеликим трудом взял себя в руки. Как-никак это был его родной брат — а жизнь на грешной земле, он давно уже успел обнаружить, чертовски замысловата, ни за что не укладывается в ходульные схемы. Особенно если вспомнить о ТОМ, кто сказал однажды: не судите, и не судимы будете.
Какое у него было право не то чтобы судить — выносить приговоры и ставить диагнозы? Что он знал о взаимоотношениях всех этих людей, о их характерах, привычках и побуждениях? Вполне могло оказаться, что всех — ну, или почти всех — сложившееся положение дел вполне устраивает. Катя обрадовалась, что не будет больше ни «театра», ни «фотостудии», а Наденька вроде бы тяготится навязанным ей занятием… но опять-таки кто ему дал
"Но я же ее люблю! — возопила раздерганная душа. — Я ее люблю. Я хочу, чтобы она была счастлива, спокойна, чтобы забыла обо всех этих «палачах» и объективах… Как же быть-то, господи? Что тут придумать? И можно ли что-то придумать? Если, проявив благородство, отдать Надюшке и пухлый конверт, и негативы — чем это потом обернется и к каким коллизиям приведет?
Он долго сидел за столом, уперев локти в полированную доску, сжав ладонями виски. В душе мешались безмерное сожаление — и к себе, и к Пашке, и к Кате с Надей, и злость непонятно на кого. Давненько уже не попадал в такие тупики. Совершенно ничего не приходило в голову.
В конце концов, решив, что утро вечера мудренее, встал и принялся тщательно ликвидировать всякие следы долгой и кропотливой работы с творческой мастерской широко известного в узких кругах фотохудожника дона Пабло. Убрал альбомы и конверты в сейф, расположив их в скрупулезнейшем прежнем порядке, захлопнул дверцу и сбил код. Химикаты сложил в пластиковый пакет — выбросить завтра в мусорное ведро, никто ничего не заподозрит… Лупу — в стол, сама по себе она подозрений ни у кого не пробудит.
Приняв душ, поплелся в спальню, уже привычно ориентируясь в погруженной в темноту квартире. Реджи сонно заворчал и тут же заткнулся — привыкает, крыса белая…
Осторожненько пролез под одеяло, лег на почтительном расстоянии от ровно дышавшей Кати, искренне надеясь, что она спит. Ошибся — она ворохнулась, придвинулась, вопросительно провела ладонью по щеке, но шее.
Как ни тянуло его к этой женщине, на сегодняшний вечер он, честное слово, перестал быть мужиком — после знакомства с содержимым сейфа. Все напрочь отшибло, и запашок дерьма до сих пор ощущается.
— Катенька, замотался я адски, — виновато прошептал он. — Уж прости.
Она сговорчиво поцеловала Петра в щеку, еще раз погладила по щеке и отодвинулась. Ему хотелось выть.
Часть вторая
ДВА МИНУС ОДИН — ПОЛУЧИТСЯ ДВА
Глава первая
КАК СОЗДАЕТСЯ ИМИДЖ В ШАНТАРСКЕ
Петр трудился, как отбойный молоток. Впервые за все время добровольного самозванства пришлось так вкалывать — правда, исключительно орудием труда негоцианта, роскошной пар-керовской авторучкой. Но все равно работы навалилось столько, что кисть давно уже ныла и он три раза делал передышку.
Он подмахивал бумаги — той самой своей НЫ-НЕШНЕЙ подписью, то бишь изменившимся после аварии автографом г-на Павла Савельева. Первые несколько документов он по врожденной добросовестности пытался прочитать, но очень быстро осознал, что даже просто пробегать их взглядом никак не удастся, иначе просидят до завтрашнего утра.