Будаг — мой современник
Шрифт:
— Да умрет твоя мать за тебя, сынок! Как ты исхудал, все ребра можно пересчитать.
Прикосновение материнской руки чудодейственно снимало усталость с моих рук и ног. И чем дольше я ощущал поглаживание шершавых ладоней, тем дальше уходили боль и утомление, отчаяние покидало сердце. Я зажмурился, хотя кругом и без того кромешная тьма; мне вдруг показалось, что я по-прежнему маленький, и мать забрала меня в свою постель, нежные руки баюкают меня.
О прекрасное время!.. В эту холодную, тревожную ночь детство на одну минуту помогло мне забыть холод,
Было уже далеко за полночь. Утомленные дорогой, люди беспокойно спали, тяжело дышали во сне животные. Только мы с матерью никак не могли уснуть, ворочались под своими одеялами, пытаясь хоть на минуту забыться, согреться.
Ледяная вершина Ишыглы чуть порозовела, когда я неожиданно смежил веки и забылся в неглубоком, тревожном сне. Сквозь сон мне чудились какие-то голоса, будто кто-то звал меня. Я проснулся. Яркие солнечные лучи светили мне прямо в глаза, огромное снежно-белое облако повисло, словно пушистая вата, над эйлагом. Было намного холоднее, чем вечером, когда мы укладывались спать. Люди копошились у своих пожитков. Многие снова разожгли костры, чтобы согреть чай. Каждый заботился о своей семье; о том, что у нас нет костра и что мы легли спать голодными, никто попросту не думал. Вправе ли мы были обвинять в равнодушии людей, у которых беда отняла домашний очаг?
От голода не хотелось покидать пригретую постель. Но от земли шел пар, и одеяла могли отсыреть. Я нехотя поднялся и вдруг увидел отца. Он гнал перед собой нашего теленка и тяжело навьюченного осла. Глаза отца тревожно перебегали от одной группы к другой — он искал нас. Я с криком бросился ему навстречу. Горький комок подступил к горлу. Отец обнял меня, и я стоял неподвижно, вдыхая родной запах отцовской одежды.
— Сынок, сынок… — Жесткая ладонь отца поглаживала мою голову. — Где мама? Где сестры, сынок? — И, не ожидая ответа, подошел к ослу, которого привел с собой. — Разгружай осла, сынок!
— А откуда осел? — спросил я.
— Потом, потом!.. — сказал отец.
Подошла мать. Она не сказала отцу ни слова, даже не посмотрела на него. Мы принялись снимать хурджины с осла, развязали один — а в нем мука! Во втором — сыромятный кожаный мешок, наполненный солью, а сверху лежат чуреки. Мы разгрузили поклажу у нашей постели. Мать принесла воды в медной кружке, и отец умылся. Только теперь лицо матери посветлело.
Я бегом спустился в ущелье и набрал целую охапку хвороста и сухого навоза. Мать разожгла костер, а я принес с родника воду для чая.
Каким вкусным показался нам чурек, привезенный отцом, — я никак не мог насытиться.
— А девочки живы? — с тревогой спросил отец.
— Живы, живы, все живы! Да буду я твоей жертвой, дети живы и здоровы, всем удалось уйти от проклятого дашнака. Но ты за одну ночь заставил состариться меня на десять лет. Что стоило этим разбойникам пустить тебе пулю в живот?! Всю ночь слышались выстрелы… Можно ли из-за одного теленка так рисковать?! — Мать помолчала и, чтобы сгладить высказанное недовольство, перевела разговор: — Хорошо,
— Никто мне осла не дал. Все произошло как во сне. Наш теленок бежал, что было мочи, еще добрый час. Остановился у родника. Шагах в десяти, как в сказке, стоял навьюченный осел. Рядом никого не было. Стал звать хозяина — никто не отзывается. Не пропадать же ослу? Хорошо, что в хурджинах мука, а не ценности! Найдется хозяин, будет благодарен, что мы спасли осла, а сетовать, что взяли у него хлеб, не будет, я уверен.
— Да, да, ты прав! — обрадованно кивала головой мать, и глаза у нее сияли.
После чая отец, пользуясь паузой (он понимал, что передышка будет недолгой), принялся чистить ружье.
Солнце поднялось к зениту, стало тепло, мужчины потянулись один к другому, чтобы поговорить, как быть дальше. Как всегда, первыми должны были сказать свое слово аксакалы. Задача была потрудней, чем тогда, когда назначали день сева или уборки хлебов, или решали очередность свадебных торжеств у вюгарлинских молодых пар. Надо было безошибочно посоветовать людям, куда идти, где обосноваться, в каком месте закладывать камни будущей деревни…
Мнения были разные. Одни считали, что хорошо бы дойти до большого богатого села Минкенд, благо оно лежало на нашем пути, и остаться там: и вода там хорошая, и место горное, совсем как у нас. Другие считали, что село Алигули, из которого ушли жители перед нашествием дашнаков, лучше: жилье временное, правда, но есть где жить; а вернутся хозяева в свои оставленные дома, что ж, и мы двинемся в свое Вюгарлы.
Нашлись головы, которые опровергли оба предложения. Во-первых, в Минкенде земли не много, станут ли местные тесниться, чтобы отрезать нам землю, которой и у них маловато? И в Алигули идти не стоит: если там спокойно, кто помешает тамошним жителям не сегодня завтра вернуться?
Тогда возникла идея спуститься с гор в низины, поселиться где-нибудь на берегу реки. Тут же большинство запротестовало: кто из нас, горцев, привычен к жаре, которая держится на низинах с апреля по октябрь?!
Свое слово сказал и отец. Он считал, что всем надо идти к Агдаму, продать там скот, а с вырученными деньгами направиться в Баку, где каждый найдет себе работу по вкусу. Мне казалось, что предложение отца самое разумное. Но с ним никто не согласился, даже слушать не хотели.
А отец все-таки сказал что хотел:
— Каждый человек сам себе хозяин. Мое дело посоветовать. Но куда бы вы ни пошли, идите вместе. Если будем держаться друг за друга, то с нами будут считаться, к слову нашему будут прислушиваться. И все-таки зря вы не соглашаетесь идти в Баку! Это большая ошибка! Баку — лучший город на нашей земле. Там бы мы нашли и работу, и с едой бы уладилось, дети бы пошли учиться. Этот город всегда протягивал нам руку, давал приют бесприютным, кусок хлеба давал голодающему.
Мнения разделились, к окончательному решению аксакалы так и не пришли.