Будаг — мой современник

Велиев Али Кара оглы

Абдулали мечтал, чтобы мы изучили арабский и могли читать духовные книги. Открыл он и вечерние курсы, на которых учил грамоте взрослых.

Но в последнее время Абдулали ходил расстроенный. Однажды ребята попросили меня спросить, как зовут нового русского падишаха.

Абдулали явно обрадовался моему вопросу и с удовольствием принялся разглагольствовать:

— Что хорошего сделал для нас тот, чье имя мы знали, чтобы еще интересоваться тем, чьего имени мы не знаем? Керенский, Керенский его зовут, но какая разница! — Он помолчал, разглядывая нас внимательными черными глазами. — Поменьше

слушайте, что у вас дома говорят взрослые. У вас достанет на это времени, когда сами станете взрослыми. Сейчас для вас самое важное учеба. Вы проучились в русской школе три года, но этого совсем недостаточно. Тем, у кого будет желание, я помогу попасть в настоящую школу в Горисе. Она называется, — и эти слова он произнес по-русски, — учительская семинария.

Абдулали объяснил, что те, кто пройдет курс обучения в семинарии, смогут стать учителями.

Я летел домой на крыльях надежды. Теперь я твердо знал, кем мне хотелось быть: учиться в семинарии, чтобы стать учителем!

ХОЛОДНЫЙ ГОД

Весна еще не кончилась, но погода стояла сухая и жаркая, как в разгаре лета. И ни одного дождя. Зноем тянуло с полей. Посевы так и не взошли: редко где поднимались над землей тоненькие стебельки пшеницы или ячменя. На деревьях листья покрылись ржавчиной. Выгорела трава на лугах. Голод навис над краем. Гибель грозила и скоту. Чтобы заготовить корм, надо было подниматься высоко в горы, где на альпийских лугах еще сохранились травы. На эти горные поляны было очень трудно добраться, а еще труднее спустить накошенную траву вниз. Здесь лучшими помощниками были ослы, ловко спускавшиеся по горным тропам.

Вечерами в селе было тихо, не слышно ни смеха, ни песен.

Точно на похоронах.

Женщины у нас языкастые, не каждую переговоришь! А сейчас если какая и повышала голос, то только чтобы проклясть жизнь, посылающую правоверным невзгоды и беды, одна тяжелее другой. Мужчины собирались группами, обсуждая безвыходность своего положения. Многие считали, что в горах не продержаться, надо перебираться в Баку на промыслы или в Нахичевань, на соляные копи. Там, по крайней мере, есть надежда заработать на кусок хлеба и купить его. Но как бросить насиженные места, землю своих отцов?

А кое-кто утверждал, что правительство придет на помощь, мол, там, наверху, понимают, что, если погибнут крестьяне-кормильцы, все государство рухнет.

«Правительству нет дела до нас, — пытался отец убедить односельчан. — Правительство временное, — говорил он, — ему бы удержаться на своем месте, куда ему думать о делах народа?»

Крестьяне-бедняки, которым не на что было надеяться, решили послать аксакалов в Горис к уездному начальству, чтобы попросить помощи. Среди тех, кому предстояло ехать, был мой отец.

Аксакалы вышли из Вюгарлы задолго до рассвета. А уже поздним вечером они вернулись.

Еще на пороге отец сказал, что принес радостную весть.

Мать только спросила:

— Есть в этой вести что-нибудь о хлебе насущном?

Отец рассердился:

— На свете есть дела поважнее, чем хлеб!

Но мама упрямо ответила, что для голодного нет ничего важнее хлеба. Она наполнила медный кувшин

водой и подала мне, чтобы я слил отцу на руки.

— Правительство свергли вместе с Керенским, власть в руки взяли большевики. Их возглавляет Ленин.

Отцовские слова мало что говорили нам с матерью, да и большинству вюгарлинцев. Все ожидали приезда уездного начальника в надежде, что Гусейн-бек — человек образованный, близко стоит к верхам, сможет объяснить, чего ждать от правительства большевиков. Но день проходил за днем, а о приезде Гусейн-бека так и не было известий. Кто-то ездил в Горис и узнал, что уездный начальник сбежал, а куда и что с ним случилось — никому неизвестно.

Отец только посмеивался:

— Ждите, как же, поможет вам Гусейн-бек! Сбежал, испугавшись мести народа, теперь очередь за приставом и волостным Садыхом. Власть, на которую они опирались, рухнула, а трон выкинули. Конечно, теперь они ищут щель, чтобы влезть в нее!

И действительно, стало известно, что пристав болеет, а волостной старшина куда-то исчез. Да и наш местный староста Талыб словно хотел спрятаться в тени собственного осла.

Аксакалы созвали народ в мечеть. В дни скорби люди шли в мечеть, где молла с кафедры — минбара — произносил проповеди о жизни пророка и его святых имамов. Вспоминая безвинно убиенных, мусульмане плакали и возвращались домой, охваченные раскаянием и скорбью.

Теперь на кафедру поднялся не молла, а мой отец. Он заговорил не о пророке и имамах, а о том, о чем раньше в мечети никто не говорил:

— Люди, вы хотите знать, кто такие большевики. Большевики хотят, чтобы землей и всеми ее богатствами владели те, у кого руки в мозолях. Они призывают к тому, чтобы все народы жили как братья. Чтобы богачи не хозяйничали! Чтобы палачи не смели поднимать на бедняка руку только за то, что у него ничего нет. Рано или поздно — везде победит народная власть. Мир гнета, мир мучений и власти палачей доживает свои последние дни.

Кто-то крикнул:

— Скоро с ними не расправишься!

— Если мы будем вместе, — сразу же ответил отец, — как пальцы в кулаке, то мы сможем перевернуть мир! Если сговоримся, никто не устоит перед нами!

Чей-то голос в толпе проговорил:

— Этого Деде-киши боялись даже хозяева бакинских нефтепромыслов, своими словами он зажигал народ!

Другой ему ответил:

— Посмотрим, как он справится с вюгарлинскими богачами, как заставит их поделиться с бедняками своим добром!

Рядом со мной молча стояли два местных богатея — Асад и Шамиль, у которых было много скота и недвижимого имущества. Один из них тихо сказал:

— Как только наступят холода, на нас двинется шайка паши. Какой смысл нам оставаться здесь?

Как ни тихо были сказаны эти слова, но их услышали. Билал, недавно вернувшийся из Баку, громко заговорил:

— Если двинется — в каждом доме есть по ружью, а то и больше, да и патронов хватит. Не будем мы стоять и смотреть, как солдаты стреляют в нас!

И снова в толпе кто-то сказал:

— Прошли дни хорошей жизни у нас в Вюгарлы. Три года подряд неурожай: то хлеба погубила засуха, то град уничтожил их, то на корню сгорели всходы. Больше нет никаких сил: голод осаждает нас три года подряд.