Будаг — мой современник

Велиев Али Кара оглы

В зале стало шумно и тревожно.

— Края моей чадры украшает не один ряд золотых монет! — выкрикнула еще одна в чадре. — Если мой муж когда-нибудь услышит о таких разговорах, которые осмелился вести здесь этот молокосос, он свернет ему шею!

К сцене подошла молодая светлолицая женщина.

— Как говорится, всякий по-своему солнце видит, а еще говорят: «Ардебиль — большой город, и каждый в нем хозяин сам себе». — Она помолчала. — Что вы напали на этого паренька? Сами ничего решить не можете, уж лучше бросать камни в человека, который ничего плохого вам не сделал! — Она окинула взглядом зал и медленно пошла к своему месту, высокая, спокойная.

Директор клуба постарался

закрыть собрание и выпроводить всех женщин домой. Я вышел вслед за ним и увидел, что в комнатке за сценой сидит работник уездного отдела молодежи, веселый энергичный парень. Он подмигнул мне:

— Говорят, ты тут вел недозволенные речи? Что, если об этом услышат в уездном комитете комсомола?

— Присылают тут всяких! — зло бросил директор клуба.

Я покраснел. А парень из отдела молодежи неожиданно сказал спокойно:

— Доклад был очень интересным и содержательным. Все слушали его с большим вниманием.

— Особенно в том месте, когда докладчик предложил забрать и сжечь чадру у каждой женщины! — съязвил директор клуба.

Я решил не остаться в долгу.

— Наверно, у товарища директора женского клуба собственная жена спрятана под чадрой, поэтому ему не понравилось мое выступление, — сказал я.

Представитель укома расхохотался.

— Действительно, из ста собравшихся в клубе женщин лишь три-четыре рьяно защищали чадру, — поддержал он меня. — Задача директора клуба заключается в том, чтобы в нужный момент прийти на помощь выступающему, а не вставлять ему палки в колеса. К тому же, уважаемый, до нас дошли сведения, что в собственной семье вы соблюдаете то положение, с которым призван бороться женский клуб! К лицу ли это директору? Не знаю, как на это другие смотрят, но думаю, что найдется человек, который напишет о ваших замашках в газету «Карабахская беднота». — Представитель укома при этом выразительно глянул в мою сторону.

«Неужели, — подумал я, — он знает о моем фельетоне в газете?»

Директор надулся от злости, но спорить с нами не стал.

Вернувшись в партийную школу, я зашел к директору, чтобы рассказать, как прошла моя лекция. Но, к моему удивлению, Муслим Алиев не очень одобрил резкость и категоричность моего выступления.

— В таких вопросах, Будаг, надо быть более терпеливым и не рубить сплеча.

Но на заседании отдела пропаганды уездного комитета партии, созванного назавтра, чтобы подвести итоги лекционной работы слушателей партшколы, он поддержал меня. Здесь присутствовали педагоги партийной школы, секретарь нашей партийной ячейки, руководители тех организаций, где проводились лекции, в том числе и директор женского клуба. Он косо посматривал на меня. Слушатели сидели рядком на диване, чуть в стороне ото всех.

Первым выступил секретарь уездного комитета комсомола и рассказал о выступлениях слушателей. В самом конце он говорил о том недовольстве, которое возникло в связи с моим выступлением в женском клубе.

За ним слово взял директор женского клуба, который начал с нападок на меня, дескать, это заметили и женщины, присутствовавшие на собрании: мол, лектор «слишком молод и неопытен», «резок в своих суждениях».

Вот тут-то и выступил наш Муслим Алиев:

— Если с самого начала доклады слушателей партийной школы будут приниматься в штыки, к тому же без всяких на то оснований, никто впредь не согласится выступать. Как известно, молодой перец сильнее жжет, но еда без перца кажется пресной!

Следом за ним поднялся представитель укома, присутствовавший на собрании:

— Будаг Деде-киши оглы — знающий комсомолец! Я сам с интересом слушал его выступление! Просто он задел больное место директора клуба, не пустившего собственную жену и сестру

на это собрание!

Его поддержал заведующий отделом пропаганды:

— Активно вмешиваться в жизнь, в ее переустройство — вот истинная цель будущих выпускников партийной школы! Я еще раз порадовался тому, что учиться в партшколу пришли такие люди, как Будаг, что мы с товарищем Муслимом Алиевым не ошиблись, когда принимали его. Здесь раздавались голоса, что лектор был резок в своем выступлении, в своих призывах к женщинам. Нам кажется, что Будаг некоторым образом растерялся после выступлений и нападок отсталой части женского собрания. Ему следовало тут же ответить тем, кто обвинял его в молодости и неосведомленности. Как известно, молодость — быстро проходящий недостаток. А знания у Будага есть, и он доказал это! — Он помолчал немного, а потом продолжил, уже обращаясь непосредственно к директору клуба: — Я бы хотел посоветовать товарищам запомнить следующее: партия громогласно объявила, что в нашей стране мужчины и женщины равноправны, и мы — работники партии — будем претворять это решение в жизнь каждый день, в каждом своем деле и поступках. Кто этого не понимает, тот не с нами! — Он снова обвел взглядом присутствующих. — Не кажется ли вам, товарищи, что дела женского клуба пойдут на лад, если им будет руководить женщина? Кто лучше женщины знает и понимает нужды и заботы женщин? Как получилось, что в таком большом городе, как Шуша, не нашлось ни одной активистки, могущей стать во главе клуба? По-моему, это наша недоработка, товарищи!

Присутствующие зашевелились, заулыбались смущенно. Заведующий женским отделом газеты «Карабахская беднота» что-то пытался сказать заведующему отделом просвещения, но тут с места бросил реплику секретарь уездного комитета комсомола:

— А может быть, поручить эту работу одной из наших учительниц? Они, несомненно, представляют самую передовую часть наших женщин.

— Вот об этом мы и говорили с завотделом «Карабахской бедноты»!

— Да, надо продумать это предложение, — сказал председательствующий и объявил совещание закрытым.

Пока мы совещались, туман, окутывавший горы, рассеялся, небо прояснилось. Словно приблизились к нам покрытые снегом вершины.

* * *

Прошло несколько дней горячей поры наших занятий. Зимние дни становились короче, снег осел и темнел под кронами деревьев, из-под снегового покрова вытекали ручейки.

Уездное начальство выделило школе двух старых буйволов и корову (вдобавок к уменьшающейся с каждым днем отаре). Кериму прибавилось хлопот.

После одного из занятий в драматическом кружке меня встретил в коридоре Новруз Джуварлинский.

— Надо было тебе сказать женщинам на том злополучном собрании, что ты играл Лале-ханум, — может быть, они бы и пожалели тебя!

— А меня не надо жалеть!

Новруз огляделся по сторонам и наклонился к самому моему уху:

— Напрасно ты так думаешь. Очень хорошо, когда тебя жалеют женщины… Вот бы мне на твое место!

Я обошел его стороной:

— Какую чепуху ты городишь, Джуварлинский! — А про себя подумал: «Не так плохи мои дела, если мне завидует Новруз Джуварлинский!»

Да, впервые в жизни мне кто-то позавидовал.

НОВЫЕ НАДЕЖДЫ

Я опять должен был играть женскую роль в новом спектакле «Кто виноват?», поставленном нашим драмкружком. Мужскую роль исполнял парень на полголовы ниже меня. Первую неделю наш режиссер не знал, как быть. А по размышлении решил, что со сцены это будет выглядеть очень смешно, и успокоился.

Я думаю, это даже к лучшему: все будут смеяться и не заметят наших огрехов.