Будаг — мой современник
Шрифт:
— Я договорился с членами комиссии и с уездным комитетом партии, чтобы до отъезда в Баку ты оставался и жил в партшколе. Принимая во внимание, что ты круглый сирота и что тебе некуда ехать, все расходы на твое содержание в летние месяцы берет на себя партийная школа. Уездный комитет выделил школе двадцать пять овец, поэтому Керим тоже останется, здесь, будет пасти наше стадо и готовиться к поступлению в школу. Вместе с ним будете караулить здание. Договорились?
Лучшего я и желать не мог. Он пожал мне руку, и мы простились.
Через несколько дней на летние
Вечерами я занимался с Керимом.
В ОВЕЧЬЕЙ ШКУРЕ
Однажды утром мы получили письмо за подписью, управляющего делами уездного комитета партии:
«Овец, принадлежащих партийной школе, следует передать подателю этого письма, который перегонит их в горы».
Мы прочли письмо. Керим смотрел на меня, а я, на Керима. Распоряжение было каким-то непонятным. Если овец надлежало перегнать на эйлаг, почему это не поручили Кериму? Но приказ есть приказ. На обороте письма мы попросили расписаться человека, которого прислал управляющий отделом кадров. Керим помог выгнать овец из овчарни.
Прошло только два дня, как мы получили новое письмо:
«В связи с тем, что овец, принадлежащих партийной школе, отправили в горы, упраздняется должность чабана».
И снова мы не знали, что думать. Овец в школе нет, но есть два старых буйвола, корова и два осла. Кто же будет ухаживать за ними? Мы оба расстроились. Но вскоре я принял решение:
— Все остается по-прежнему. Ты пасешь то, что осталось. А продукты, оставленные на мою долю, будем делить пополам. И я буду с тобой заниматься, как и раньше.
Керим в ответ не сказал ни слова. Его молчание я понял так, что он не может принять одолжение даже от меня. Гордость не позволяла ему оставаться в школе после того, как его должность упразднили. Дело в том, что все заработанные деньги Керим отправлял своим сестрам и не оставлял себе ни гроша. Поэтому без школьной зарплаты он бы пропал.
Прошла неделя, и Керим сказал мне, что на три дня поедет к сестрам. Обещал скоро вернуться.
Я кормил животных, вспоминая с грустью свое пастушество. Потом шел в библиотеку и занимался до вечера. Иногда оставался в школьном здании и тогда подходил к роялю и одним пальцем подбирал незамысловатые мелодии. Днем на улице было оживленно и шумно, а по вечерам жуткая тишина и темнота окутывали дом. Я запирал двери на все замки и засовы, но страх иногда заставлял цепенеть. Шаги мои отдавались гулким эхом в коридорах большого пустого здания.
Я с нетерпением ждал конца каникулярного времени, чтобы поскорее поехать в Баку.
Однажды ранним утром меня разбудил громкий стук в ворота школьного двора. Я обрадовался, что кто-то вернулся в школу, и помчался вприпрыжку
Когда я попытался узнать, кто они такие, один из всадников указал плеткой назад. Я оглянулся и увидел Джабира, нашего секретаря школьной партийной ячейки.
Гостеприимство прежде всего. И я бросился ставить чайник на плиту, которую не разжигал с самого отъезда директора школы. Потом из оставшихся продуктов приготовил еду, не думая о том, что буду есть в последующие дни.
А потом, после некоторого колебания, я все-таки спросил Джабира, что привело его в Шушу. То, что я узнал, потрясло меня: оказывается, они приехали сюда по торговым делам, собираются кому-то перепродать отару овец и мешки с рисом!.. Джабир занялся куплей-продажей, — кто бы только мог подумать?!
Но я не стал ничего ему говорить, только поднялся, чтобы уйти из кухни.
— В чем дело? — удивился Джабир и обнял меня за плечи.
Я молча снял его руку с моего плеча и до конца завтрака не проронил ни слова.
А Джабир и его дружки как ни в чем не бывало погнали овец на базар, туда же повели и навьюченную лошадь.
Я не мог успокоиться. Пытался понять, как мог человек, проучившийся рядом с нами целый год в партийной школе — и бывший к тому же секретарем ячейки! — забыть все то, чему нас учили на уроках марксистской теории, и заняться торговлей? Неужели его грудь не жжет партийный билет, лежащий в кармане? Быстро же он отрекся от всего, что дорого и свято!.. Я вспомнил, какие речи он держал перед товарищами, принятыми в партию, наставлял их на правильный путь!
Только вечером удачливые торговцы вернулись в школу. И овец и рис перепродали с хорошей прибылью для себя. Хотели переночевать в школе, чтобы на рассвете уехать из Шуши. Из разговоров я понял, что через десять дней они собираются пригнать в Шушу новую отару.
Джабир по старой памяти ночевал в одной комнате со мной, а не с остальными. Он расхаживал по комнате, обдумывая, как расположить меня к себе.
— Я вижу, ты недоволен, Будаг. Но не тужи. В этот раз я не могу поделиться с тобой выручкой, но в другой — обязательно позабочусь, чтоб и тебе что-нибудь перепало, и твоя доля будет! Вот с этими деньгами, — он похлопал себя по карманам, — которые мы выручили сегодня, в следующий раз мы заработаем в четыре раза больше!
Слова Джабира ужаснули меня.
— Неужели тебя учили в нашей школе торговать? Я уже не говорю о том, что ты был секретарем партячейки! Собираешься ехать в Баку, заграбастав толстые пачки денег?!
— Слушай, Будаг, почему тебе всегда больше всех надо? Что ты суешь нос туда, где тебе не рады?
— Не знаешь разве?
— Нет! — И расхохотался. — Не строй из себя кисейную барышню. Подумаешь, нас не учили торговать! Но если в селе, где я живу, овцы продаются по одной цене, а здесь по другой, только дурак этим не воспользуется. И горожанам хорошо. Всегда на базаре свежее мясо.