Будаг — мой современник
Шрифт:
От радости я не знал, что говорить. Заведующий протянул мне конверт; я молча вертел его в руках, благодарно глядя на человека, который за несколько минут решил мою судьбу.
Я бегом взбежал по лестнице и остановился у кабинета директора партшколы. Сидевший перед его дверью старик исподлобья посмотрел на меня и сказал, что директор вышел, так что не надо рваться к нему.
— Откуда ты знаешь директора, сынок? — спросил он.
— Утром был у него.
— Зачем?
— Хочу поступить сюда учиться.
— А откуда ты родом?
—
— Да? А из чьих ты?
— Вряд ли вы знаете… — неопределенно промямлил я.
— Чтобы я да не знал шушинцев?! — изумился собеседник.
Пришлось признаться, что я не коренной шушинец.
— Ты меня не проведешь! — усмехнулся старик. — Ты вылитый шушинец!..
Я подумал, что странный старик собирается меня доконать своими вопросами, поэтому перебил его:
— А куда ушел товарищ Муслим Алиев?
— Сейчас придет, не торопись… Но ты не сказал мне, из чьих ты будешь…
— Лучше мне промолчать, — сказал я, — не то придется причинить вам огорчение.
— Это почему же? Может быть, не дай аллах, с кем-нибудь из твоих беда какая приключилась? Ты не таись, скажи мне!
— Если бы только одна беда, — вздохнул я, — подряд сплошные горести и беды.
— Можешь не говорить, если не хочешь. — Старик вздохнул и задумался.
В этот миг на пороге появился директор партшколы. Он взял из моих рук конверт, вынул из него направление уездного комитета партии, проверил, все ли верно написали, и, довольный, сказал:
— Ну вот, теперь другое дело! Тут уж ни к чему не придерешься. Отныне ты слушатель нашей школы. Прямо от меня иди на склад, там тебе выдадут одежду, белье, обувь. А потом иди в баню.
Если бы не боязнь показаться смешным, я бы на радостях заплясал-тут же на месте. Но я теперь был учеником партийной школы и должен вести себя подобающим образом.
Заведующий складом партийной школы подобрал по росту и размеру белье, костюм, рубашку и ботинки. Дал обмотки, кожаный пояс и фуражку, кусок мыла завернул в два полотенца и протянул мне:
— Иди в пресноводную баню за базарной площадью и скажи, что ты наш слушатель. Хорошенько вымойся и возвращайся сюда. Я покажу тебе место в общежитии, где ты теперь будешь жить.
…Я долго и тщательно мылся в теплой воде. А когда посмотрел на себя в зеркало, то в первую минуту с трудом себя узнал. Костюм, которого у меня никогда в жизни еще не было, сидел на мне как влитой, словно его шили специально для меня. Проклятая штука одежда: хоть на кого ее надень — будет выглядеть беком!
Неожиданно шальная мысль пришла мне в голову, вот в таком виде явиться в дом к Вели-беку и Джевдане-ханум!.. Узнали бы они меня сейчас? Чем я хуже тех гостей, которые приходили к ним в дорогих каракулевых папахах и одеждах, затянутых золотыми поясами?!
Но разве в доме Вели-бека и Джевданы-ханум кого-нибудь интересует, что главное в человеке не его одежда и не деньги в кармане, а чистое и доброе сердце? Для них самое важное — богатство,
Не заметил, как от бани добежал до дверей партшколы. Теперь начинается моя новая жизнь.
Я вспоминаю с благодарностью годы, проведенные в этих стенах. Здесь я научился по-новому смотреть на многие вещи, по-настоящему меня научили постигать взаимоотношения людей. Еще отец говорил мне, что новая власть будет властью рабочих. Теперь я на деле убедился в этом.
В партшколе я осознал всем сердцем, что Советской власти надо служить честно, не щадя своих сил.
Как отец мой, как мать моя, Советская власть — самое дорогое для меня в жизни!
ЗАБОТЛИВЫЕ УЧИТЕЛЯ
От своих учителей я узнал, что не только в Шуше, но и в Гяндже, Шеки, Кубе, Ленкорани тоже открыты партийные школы. Руководство школ подчинялось Баку — Центральному Комитету партии. И работников присылали оттуда, и за успехами учеников наблюдали бакинские товарищи.
Учащимися шушинской партийной школы были самые разные люди: рабочие и крестьяне, служащие различных организаций новой власти, бывшие батраки, члены партии и беспартийные, вроде меня. Среди слушателей было даже три сеида — прямые потомки пророка Мухаммеда, которые очень почитаются у мусульман. Не всегда сеиды становятся священнослужителями, но люди верят в их принадлежность к роду пророка.
В школе учились выходцы из Курдистана, шушинцы, агдашцы, жители Джебраильского уезда и уроженцы многих сел. Одни свободно читали и писали, пользуясь арабским алфавитом, другие отличались хорошим знанием русского языка, так как учились в русской школе. А третьи едва разбирали буквы. В школе учили читать и писать на родном языке, были занятия по русскому языку и арифметике. Большое значение придавалось изучению истории большевистской партии, политэкономии и государственного права. Все занятия проходили интересно, мы боялись пропустить хоть слово из объяснений учителей.
Гюльмали Джуварлинский, встречая меня, неизменно заводил разговор о комсомоле, удивляясь тому, что я мало знал об организации молодежи. Но однажды он повел меня с собой в кабинет и долго рассказывал о задачах молодых сподвижников большевиков. Я узнал от него о культурной революции, проводимой в нашей стране, об участии комсомольцев во всех делах и начинаниях партии.
— Наша школа партийная. Те, кто окончат в ней полный курс, будут партийными или комсомольскими работниками. Но ими смогут стать лишь члены партии и комсомольцы. Если ты хочешь быть в наших рядах, поступай в комсомол, — закончил он.