Бронепароходы
Шрифт:
— Алёша, ты никуда с ним не поплывёшь! — вырвалось у Кати.
Мамедов бросил на неё тяжёлый взгляд.
— Мне дядя Ваня разрешил! — отмахнулся Алёшка. — Он капитан, а не ты!
— Алёша, как старшая сестра я запрещаю тебе общаться с этим человеком!
— С дядей Хамзатом, что ли? — изумился Алёшка.
Федя Панафидин с тревогой покосился на Катю.
— Он тебе не дядя и не друг! Он убийца! Это он погубил тётю Ксению!
Алёшка глупо открыл рот.
— Господин Мамедов — жестокий и корыстный лжец! — ледяным голосом
Над палубой повисло оглушённое молчание.
Хамзат Хадиевич должен был вскипеть от гнева — но, лишая всех сил, его охватила глухая тоска. В Сабунчах или Балаханах он не раз сталкивался с бешеной яростью женщин, у которых убил мужей или братьев — террористов из «Гнчака» или «Гуммета», а то и просто хищных бандитов. Спорить с такими женщинами было бессмысленно. К тому же они были правы. Он, Мамедов, не раскаивался в том, что сделал, но жизнь есть жизнь, а смерть есть смерть, и судьба не спасёт его от возмездия. Судьба ударит с той же беспощадностью.
Мамедов положил руку Алёше на плечо.
— Всо так, — сказал он. — Я выноват в смэрты твоэй тьёти, Альоша.
Он повернулся и пошагал прочь. Алёшка потрясённо застыл.
— Дура! — наконец крикнул он сестре и кинулся вслед за Мамедовым.
Катя кусала губы, чтобы не заплакать.
Федя Панафидин поневоле слышал всю эту ссору, и ему вдруг стало жаль Мамедова. Катерина Дмитревна судила слишком жестоко — в сердцах. Да, Хамзат Хадиевич — злодей, но Федя не считал его потерянным для бога. Не было в Мамедове корысти и гордыни. Он ещё мог стать добрым.
— Напрасно вы это, Катерина Дмитревна, — негромко сказал Федя.
Он вспомнил закат над Святым Ключом и зелёную аллею от барской дачи до пристани; вспомнил, как по аллее перед ним шли Мамедов и Горецкий — и оба отбрасывали на кусты длинные, козлоногие тени.
— Не один Мамедов там был… И не он у вашей тётки тайны выведывал…
Федя знал, что причинит Катерине Дмитревне боль, знал, что милосердие превыше правды, но не было милосердия в том, чтобы оставить Катерину Дмитревну в потёмках обмана. И Горецкий Феде не нравился. Мамедов своё зло творил как зверь: он для того и создан был. А Горецкий не боялся греха, потому что просто умел жить дальше — так, будто ничего и не случилось.
— Роман Андреич тогда на пароходе-то не ночевал, — завершил Федя.
Катя не сразу сообразила, о чём говорит ей Федя, но потихоньку смысл сказанного добрался до неё. Рома… Роман тоже виноват?.. Он лёг в постель с тётей Ксенией, чтобы узнать какие-то секреты Стахеевых?.. Возможна ли подобная низость?.. Но Катя поняла, что душа её почему-то не сопротивляется такой правде. Ведь в Романе не было ничего, что могло бы противоречить этому поступку. Горецкий был ничем не лучше ненавистного ей Мамедова.
07
«Кент» пришёл в Сарапул под вечер, и вслед за ним, как слепни за быком, прилетели четыре красногвардейских
— Так в Мотовилихе пацанята голубей гоняют, — сказал Серёга Зеров.
— Зачем? — удивился Митька Ошмарин.
— Надо тыщу аэропланов, чтобы всё у нас разбомбить, — заявил Алёшка.
— Зря морячки пули тратят, бог — он за лётчиков, — убеждённо сообщил Яшка Перчаткин. — Лётчики среди ангелов парят, потому ангелы быстрее ихние просьбы до светлого престола доносят. От нас-то дотуда не доорёшься.
— Глупости болтаешь, — буркнул Федя Панафидин.
Стешка смотрела в небо и прижимала кулаки к груди. Она почему-то была уверена, что в одном из самолётов непременно сидит военлёт Свинарёв.
Но кому-то из авиаторов там, в небе, близость к ангелам так и не помогла: за аэропланом потянулась синяя ниточка дыма из повреждённого мотора.
— Не всё коту масленица!.. — назидательно проскрипел боцман Панфёров.
Подбитый самолёт быстро снижался, увеличиваясь в размерах, дырявой птицей промчался над «Лёвшином», промахнув по нему невесомой тенью, и с плеском приводнился неподалёку, разворачиваясь на ходу. Мотор его умолк. — Это он! — охнула Стешка.
— Серёга, лодку! — властно крикнул с верхней палубы Иван Диодорыч.
А Катя ни о чём не знала. В эту ночь она спала плохо, мешал большой живот, и с утра её тошнило, так что днём Катя осталась в каюте. К ней пришёл Роман. Окошко было задёрнуто занавеской, и в каюте царил полупрозрачный сумрак. Катя забралась на койку с ногами и сжалась, преодолевая дурноту. По совету Стешки, она дышала через платок, слегка смоченный в уксусе.
— Наверное, тебе не до беседы? — осторожно поинтересовался Роман.
— Ну, если о чём-то важном… — глухо ответила Катя.
Соблюдая дистанцию, Роман опустился на дальний угол койки.
— Катюша, у меня сложилось ощущение, что ты избегаешь меня…
Катя смотрела на него поверх платка. Как же всё-таки Рома по-мужски красив и убедителен… Однако на самом деле она его совсем не знает.
Говорить откровенно Кате почему-то было легче сквозь платок.
— Мне известно, Рома, что случилось между тобой и тётей Ксенией.
Роман не смутился. Он утомлённо покачал головой и спросил:
— Тебе сказал Мамедов?
По мнению Романа, такое коварство было вполне в его духе.
— Какая разница, кто?
Роман вздохнул, закинул ногу на ногу и сцепил руки в замок на колене. Он не испытывал вины за ту близость, не испытывал стыда от разоблачения. Ему просто надоело натыкаться на воспоминания о Ксении Алексеевне. Он понял, что устал держать Катю в полуправде. Полуправда требовала слишком много напряжения. Не лучше ли наконец расставить всё по своим местам?