Бронепароходы
Шрифт:
Алёшка вышел на корму и устало облокотился о фальшборт, огибающий круглый кормовой подзор. Растворяясь в солнечном сиянии, «Кент» дымил за версту от «Лёвшина» — неотступный, как конвоир. Алёшка размышлял о Кате и Романе Горецком, о дяде Ване и Мамедове… Рядом незаметно пристроился Перчаткин. Он сочувственно вздыхал и косился на Алёшку.
— Чего пыхтишь тут? — раздражённо спросил Алёшка. — Без тебя тошно.
— Я знаю, Лёшенька, почему у Хамзата фарт пропал…
— Почему?
— Бывает так в картах, что всё ладно вроде бы — и хлоп: игра посыпалась… А это ты чёрта спугнул. Чёрт всегда на
Алёшка едва не заплакал. Он чувствовал какую-то свою вину. Он хотел что-то сделать — то ли для дяди Хамзата, то ли для себя. И отправился к Кате.
А Катя всё утро провела со Стешкой. Стешка будто тронулась умом: она лежала в каюте на койке и монотонно мотала головой из стороны в сторону, разбросав волосы, порой начинала корчиться или пыталась царапать лицо. Катя заставила её выпить водки. Она не утешала Стешку, даже ничего не говорила — просто караулила и ловила за руки. Наконец Стешка уснула. Катя ещё подождала для уверенности, укрыла Стешку одеялом и ушла к себе.
Она сидела у окна и смотрела на плывущий мимо берег: ельники, бурые откосы, песчаные отмели, займища, деревеньки с церквушками… Катя уже не казнилась за былую требовательность к Роману. Она узнала, что Роман — вор, и ей почему-то стало легче, проще, безнадёжнее. К тому же её опустошающее отчаянье не могло даже сравниться с бездонной бедой Стеши.
Алёшка плюхнулся рядом, привалился к Кате, и Катя обняла его.
— Дяде Хамзату самому плохо от того, что так с твоей тётей получилось, — негромко сказал Алёшка. — Ты не права про него, Катька. Катя не ответила.
Сверкали гладкие волны, пароход упрямо работал колёсами, тянулись мимо берега — правый крутой, левый пологий… Иван Диодорыч стоял в рубке, насквозь пронзённой ярким солнцем, и глядел вперёд. Он не слушал, какие команды лоцман Федя отдаёт штурвальному Дудкину, и не вспоминал ни о Свинарёве, ни о Стешке, ни о Хамзате: бессилие причиняло слишком тяжёлую боль. Он всегда лечил душу только этим — иди по фарватеру, и всё.
После Галановского переката Федя указал Дудкину:
— Дале вдоль правого берега, и остров обегай тоже справа.
— Рази ты домой не соскочишь? — удивился Дудкин.
На левом берегу за луговым островом появились дома Николо-Берёзовки, над крышами выросла колокольня. У причалов и дебаркадера громоздились суда флотилии адмирала Смирнова — не боевые, а вспомогательные: плавучие госпитали, ремонтные базы, буксиры, баржи. Федя с печалью посмотрел на родное село — вон блестит жестью игрушечный пароходик над подворьем дедушки Финогена… Дедушка, наверное, сидит на лавочке у ворот, выставив напоказ дорогие калоши на обрезанных летних валенках, гладит лохматого пса Меркушку, щурится на плёс и ждёт внука, обещавшего вернуть Якорника… Но дяде Ване нужна помощь. И всем на «Лёвшине» нужна помощь.
— Я остаюсь, — вздохнул Федя. — Без меня вам нельзя.
10
«Кент» дал гудок и вслед за «Лёвшином» повернул в устье Белой.
Роман ощущал себя триумфатором. Год назад он сидел в Самаре без работы и без надежды, а сейчас
Бронированный «Кент» с орудийными полубашнями выглядел на тихой реке весьма внушительно. Роман стоял на мостике и глядел на лесистый берег, словно принимал парад. Впереди покорно дымил трубой буксир Нерехтина, волны раскачивали отражения сосен. Митя Уайт дружески усмехнулся:
— Если глаз прижмуришь, будешь как Нельсон.
За версту до устья протоки, ведущей к промыслу, «Кент» ещё раз дал гудок, приветствуя «Ревель», пароход адмирала Старка. Обширная луговина была заполнена солдатами и обозами; судно адмирала приткнулось к шатким мосткам; ездовые с руганью загоняли в багажный отсек лошадей с подводами.
— Как Елабугу сдали, так фронт и покатился, — сказал Уайт. — Солдаты бегут. Надо бы стрелять по отступающим, а Старк эвакуирует их на правый берег. Пусть идут в Николо-Берёзовку.
— Юрию Карловичу не хватает жестокости, — согласился Роман.
Он не сомневался, что ему самому жестокости хватит.
Протока показалась Роману совсем не такой, какой была осенью, но Роман понимал, что это обман чувств: осенью он потерпел здесь поражение, а сейчас возвращался, чтобы победить. Сбросив ход, «Кент» неспешно прошёл мимо тёмного омута, на дне которого лежал «Кологрив»: Роман не мог отвести взгляда от безмолвной воды, замусоренной облетевшим черёмуховым цветом. За изгибом русла открылась пристань нобелевского промысла — причал, жерди оцепов, сарайчики… «Лёвшино» уже швартовался к борту старой баржи.
…Роман всё рассчитал так, чтобы не тратить время и усилия напрасно, впрочем обстоятельства оказались куда более благоприятными, чем он думал.
С пристани он отправился к нефтевышкам, размышляя, уцелел промысел или нет. Конечно, Роман понятия не имел, как устроена буровая с её штангами, трубами и механизмами, однако этого и не требовалось. Если оборудование инженера Глушкова находится в скважине, то его извлечёт Мамедов — Роман заставит нобелевца сотрудничать. Капитан Джеймсон пришлёт матросов и машинистов «Кента»; они развинтят железяки, разложат по ящикам и притащат на пристань. На эту часть операции Роман отводил два дня.
А промысел уже закрылся. Дощатые вышки ещё стояли, но колёса на их верхушках не крутились, локомобили не дымили, обсадные трубы заржавели в штабелях. Через поляну промысла из леса хаотичным потоком тянулись отступающие воинские части — с парохода «Ревель» они двигались к Николо-Берёзовке. Солдаты явно не торопились снова попасть к командирам: многие располагались на привал. Горели костры, выпряженные лошади рвали свежую траву, в домиках рабочих гудели голоса и даже наяривала гармошка. Роман обошёл весь промысел и отыскал сторожа — хмельного старичка в ушанке.