Бронепароходы
Шрифт:
«Делами спасаются…» — повторял про себя Роман слова попутчицы. А какое у него дело? Ящики Госбанка — и оборудование Глушкова — он может вывезти только на пароходе, но ему уже не успеть: навигация заканчивается. Впереди — долгая зима и новые переговоры с «Шеллем», чтобы возвратиться на промысел весной. А «праздность есть хлеб смущенья». Хлеб вины и тоски.
Появился Сарапул: крыши, печные дымы, голые тополя, электрические столбы, купола и колокольни, Старцева гора. Возле дебаркадера «Кавказа и Меркурия» Роман издалека увидел буксир Федосьева. Это была
…Федосьев открыл дверь своей каюты и поразился:
— Горецкий?! Да как тебя сюда принесло, бродяга?
Он усадил Романа за стол, вынул стаканы и бутылку со спиртом.
— Ну, рассказывай!
Они чокнулись и выпили. Роман скривился — от спирта и от горечи.
— Промысел ижевцы охраняют. Не дали они мне вышки взорвать.
— Ижевцы — они такие, — с усмешкой подтвердил Федосьев. — Своим умом живут. Старка с его эвакуацией тоже к чёрту послали.
— Это ещё не все мои злоключения, Петя. Дальше — «Остров сокровищ». Пока я с ижевцами ругался, команда угнала у меня «Кологрив».
— Ну и дела! — опять изумился Федосьев. — Зачем команде пароход?..
— Я в трюме ящики с винтовками вёз. Мои молодцы рвались продать их местным купцам, а я не разрешал. Вот они и выбрали момент.
Здесь, на борту «Милютина», Роман почувствовал себя увереннее и окончательно осознал, что команда ему больше не нужна. Без неё свободнее.
— Что за подлость?! — разозлился Федосьев. — Офицеры на фронтах насмерть бьются, а в тылу — мародёрство и шкурничество! Натура у народа — крестьянская! Тупой мужик дальше своего носа видеть не желает!
— Ладно тебе, Петя. — Роман примирительно похлопал Федосьева по плечу. — Как вообще положение? Как Мамедов?
— Положеньице швах, — поморщился Федосьев. — Красные наступают от станции Агрыз. Сарапул падёт не сегодня завтра. А пленных я в тюрьму сдал. Один, говорят, сбежал, а Мамедов и мальчишка Якутов — под стражей.
— Какой мальчишка Якутов?.. — словно споткнулся Роман.
— Ну, какой… Пленный! Мы же с комиссарской канонерки троих сняли. Один — сын пароходчика Якутова. Пробирался в Пермь к сестре.
У Романа что-то мощно закрутилось в груди, лоб обдало холодом.
— Почему же ты раньше не сказал, Петя?! — яростно возмутился он.
— А с какого пса?! Ты ведь только нобелевцем интересовался!..
— Мальчишка — младший брат моей невесты!
Роман назвал Катю Якутову невестой, даже не задумываясь.
— Вот те раз, дружище!.. — опешив, развёл руками Федосьев.
То ли от спирта, то ли от свободы Романа охватило нервное возбуждение. Внутри словно что-то задребезжало. В памяти всё звучали слова той бабы с парохода: «Спасаются делом», и Романа жарко опалила надежда, что спасение Алёши Якутова вернёт ему, Роману, себя самого, исцелит душу, искупит грех, будто и не было никогда никакого матросика Мальцева с топором в затылке.
— Я пойду мальчишку из тюрьмы вытаскивать! — сразу засобирался Роман.
— Поздно, — возразил Федосьев. — Говорят, заключённых уже в Гольяны на барже увезли. Да и мне отваливать
Роман встал, ощущая себя сильным и справедливым.
— Значит, я останусь здесь, Петя, — твёрдо заявил он.
06
Когда-то в этой барже перевозили хлеб, и с тех времён в трюме осталась груда рогожных кулей. Узники напяливали их на себя, проделав дырки для головы и рук. В трюме было холодно. Холодно, темно и зловонно. Пять сотен грязных и голодных пленников «баржи смерти», изнывая, сидели и лежали на деревянной стлани, под которой плескалась протухшая вода.
Мамедов нагрёб для Алёшки гнилой соломы — немного, сколько нашлось. Алёшке опять стало хуже. Он смотрел перед собой расширенными глазами и не очень понимал, где очутился. Изредка он надрывно кашлял.
— Кончается? — с жадным любопытством спросил кто-то из «сук».
«Суками» в барже называли тех, кто совсем потерял совесть. Эти парни и мужики шныряли повсюду в поисках чего украсть — шапку или ботинки, и на добычу выменивали у охранников хлеб и табак; а ещё «суки» вытаскивали из трюма больных и ослабевших, чтобы охранники закололи их штыками, и за это «суки» могли подышать на палубе свежим воздухом и выпить кипятка.
— Выдашь — найду тэбя и самого кончу, — предупредил Мамедов.
Почему-то никто из арестантов не пытался убить или хотя бы побить кого-нибудь из «сук» и прекратить их подлости.
— Мы — заложники, Хамзат Хадиевич, — объяснил Мамедову Турберн. — Нас держат здесь для обмена большевикам. В общем, мы в безопасности. А негодяи, увы, нам даже полезны. Они выдают лишь тех, кому уже не выжить, и таким образом удовлетворяют страсть охраны к насилию.
— Йето нэ так, Фэгрэус Эйнаровьич, — угрюмо возразил Мамедов.
Он понимал: бестрепетных большевиков заложниками не пронять. Люди в барже просто успокаивают себя наивными выдумками, чтобы не сойти с ума от страха. Поэтому самые слабые и погибают. Вот только Альоша не погибнет!
Инженер Турберн сидел в «барже смерти» уже недели две. «Рябинники», захватившие промысел, едва не изувечили его прикладами, потом бросили в телегу и отправили в Сарапул. Лицо у Фегреуса Эйнаровича было сплошным багровым кровоподтёком, белые вислые усы выглядели словно чужие. На допросе инженер честно сообщил всё об изысканиях «Бранобеля» и внезапном появлении краснофлотцев, но следователь рассудил по-своему, и Турберн как пособник большевиков угодил на проклятую баржу.
В огромном полутёмном объёме трюма никогда не было тишины. Днём неумолчно звучал разноязыкий бубнёж: люди жаловались, молились, спорили, рассказывали о себе и ругались, выискивая вшей. В барже оказались и татары, и латыши, и китайцы. Почти всех большевиков «рябинники» расстреляли, и в барже остались только эсеры-максималисты, беспартийные земские учителя, пленные красноармейцы, крестьяне из комбедов и разные жулики. Ночами люди стонали, бредили или храпели; за деревянным бортом плескала вода.