Брик-лейн

Али Моника

«Я не просила, чтобы меня рожали здесь».

— Твоя сестра продолжит, — сказал Шану, обращаясь к Биби.

Биби открыла было рот, чтобы продемонстрировать свою готовность.

Шахана разомкнула поджатые губы, закатила глаза и монотонно продекламировала:

Я пред тобой опять с мольбой простерт, о Мать. От ног твоих священных прах дозволь мне взять! К твоим стопам дары сложу в сыновнем рвенье, Я

твой, навеки твой! Я шею не стяну заморскою петлей!

Шану закрыл глаза и выдавил слезы. Он нагнулся вперед, а его живот еще больше выкатился на ногу. Он выдал две-три нотки и запел. Дети посмотрели на Назнин и по тому, как она им подмигнула, поняли, что на сегодня все закончилось. Она распахнула объятия и проводила их из комнаты.

Поздно вечером, под звук молитвы, которую про себя (в батареях, проводах и трубах) бубнили стены, Назнин выщипывала волосы в носу у мужа. Тишина настораживает. Целый день, вплоть до вечера, окружающая жизнь светится в сознании тусклой лампочкой, которую забыли выключить. Эти мелкие заботы мучают ее своим однообразием, тупостью, утомительностью. В первые месяцы жизни в Лондоне у нее был период одиночества, потом обособления, потом она ощутила себя частью некоего сообщества. Женщина наверху: по ночам она постоянно ходит в туалет. Назнин только пару раз обменялась с ней шутками, но знает ее до мозга костей. Будильник молочника, который рассказывает об ужасном режиме хозяина. Женщина за стеной: когда к ней приходит в гости друг, у нее кровать стучит о стену. Незнакомые близкие люди.

Где-то наверху приглушенный мужской смех перешел в кашель, кашель — в звук шагов. Где-то за шкафом ухает и аплодирует телевизор. Назнин расслабилась. Выдернула из левой ноздри толстый волосок и посмотрела, как он опускается в растительность на груди Шану.

— Готово.

Она перешла к краю кровати и приступила к его мозолям.

— Понимаешь, — начал Шану, — она ведь ребенок.

Голос у него очень серьезный. Таким голосом врач готовится сообщить плохие новости.

Назнин срезает восковую кожу. Шахана только наполовину ребенок. Вернее, иногда совсем ребенок, а иногда кто-то еще. Другой человек. Поразительно, но это так.

— Она еще совсем ребенок, а гниль уже началась. Поэтому мы должны уезжать.

Назнин обрезала кожу вокруг мозоли. Когда-то этот процесс был ей отвратителен, а теперь она ничего не ощущает. Всего-то вопрос времени. Назнин посмотрела на фотографию Ракиба возле кровати на столике. Надо протереть стекло.

— Нужна последовательность, — говорил Шану, — девочек нужно подготовить. Пусть скажут спасибо, что я сижу дома.

Рот искривился — настроение у Шану скептическое. Он достал книгу и лег с ней на кровать.

Назнин собрала обрезки. Если они поедут в Дакку, она будет с Хасиной. И натянулась каждая нервная клеточка, словно достаточно простого физического желания, чтобы оказаться рядом с сестрой. Но дети будут несчастны. Биби, может быть, быстро оправится. Шахана же никогда не простит мать.

На фотографии Ракиб похож на Шану. Хотя, наверное, все дети с пухлыми щеками немного похожи на Шану.

Они

поедут. Или останутся. Только Аллах оставит их здесь или отправит туда. Назнин знала свою роль, выучила ее очень давно и покатала кусочки мертвой кожи по ладони в ожидании, когда чувства улягутся.

После того как Хасина пропала и нашлась, потом снова пропала и снова нашлась, Назнин решила поговорить с мужем.

— Я насчет сестры. Хочу привезти ее сюда.

Шану всплеснул тощими руками:

— Давай. Давай их всех сюда. Устроим здесь небольшую деревню.

Его изящные плечи задергались — Шану изображал смех.

— Тащи коробку, посеем рис. Будет у нас рисовое поле на подоконнике. Чтобы все было, как дома.

Назнин ощутила письмо на груди под чоли.

— У нее проблемы. Она ведь у меня единственная сестра.

Шану хлопнул в ладоши и возопил к стенам:

— Проблемы! У нее проблемы! Скажите пожалуйста! Разве здесьпроблемы возникают? Конечно нет! Мы должны сделать все, что в наших силах, и ликвидировать проблемы. Сию же секунду.

Он перешел на писк и не следил за громкостью.

Назнин ничего не могла ему объяснить. Хасина до сих пор работает на фабрике. Это все, что известно Шану. Она выжидала почтальона, прятала письма, сочиняла про «все в порядке» и про «небольшие проблемы». Она могла только избавить сестру от большего позора, что, собственно, и сделала. Назнин повернулась и пошла к двери.

— Жена, — окликнул он ее, — ты ничего не забыла?

Она остановилась.

— Тудаедем мы.Я решил. А если я решил, значит, так тому и быть.

Но денег у них нет. А деньги нужны. На билеты, на чемоданы, на оплату багажа, на покупку дома в Дакке.

— Некоторые женщины берут на дом шитье, — сказала Назнин. — Разия может помочь мне с такой работой.

— Ра-зи-я, — протянул Шану, — вечно эта Разия. Сколько раз я тебе говорил: общайся с уважаемыми людьми.

Шану на диване в лунги и жилетке. Пижаму он больше не надевает в знак скорого отъезда домой и целыми днями в прострации проводит на диване, не одеваясь, или сидит с книгами на полу.

Шану поразмышлял некоторое время и покопался в складках живота.

— Есть среди них такие неучи, которые говорят, что если жена работает, значит, муж не может ее прокормить. На твое счастье, я человек ученый.

Она ждала, что он еще скажет, но он впал в глубокую задумчивость и больше не сказал ничего.

Все эти дни, пока дети в школе, пока Шану занимал гостиную, Назнин уходила на кухню или сидела в спальне, пока шкаф не выводил ее из оцепенения, и с влажной тряпкой в руках она отправлялась бродить по квартире, где-то терла, что-то ставила на место. Непохоже, чтобы Шану собирался искать работу. Тщедушные сбережения обращаются в пыль. В последнем приступе деятельности Шану надел костюм и отправился обрабатывать членов районного совета, чтобы получить другую жилплощадь. Новая квартира — в «Роузмид», на предпоследнем этаже, двумя этажами выше Разии. Она еще на одну спальню больше.