Бригада 16. Похищение европы
Шрифт:
И тем не менее Белов не мог отделаться от странного, почти мистического ощущения, что его внимательно рассматривают, хотя... Как может рассматривать незрячий? Но Рультетегин был подобен мощному радару, и Саше казалось, будто его просвечивают насквозь.
Гигант вдруг положил руку на плечо Александра. Белов ни за что бы не подумал, что она может быть такой тяжелой; у него даже подогнулись колени. Чуткие цепкие пальцы, перебирая вязаную материю, двинулись по ключице в сторону шеи и нащупали ожерелье из медвежьих когтей. Рультетегин застыл. И Белов молчал. Затем глубокий низкий голос
– Видели Хозяина Тайги? И не побежали? Только рогатина и нож? Молодцы!
Великан еще раз почтительно ощупал медвежьи когти и убрал руку.
В первую секунду Саша воспринял его слова как нечто само собой разумеющееся. Стереотип мышления городского человека говорил, что тайга и тундра - это где-то рядом.
Но потом Белов вдруг сообразил, что между Алатырь-Камнем и Камчаткой сотни и сотни верст. Стало быть, Иван Пинович никак не мог знать, что произошло тогда в тайге.
У Саши была рогатина, а у Степанцова - острый нож с широким лезвием. И те самые когти, которые Белов носил сейчас на своей шее, оставили на груди боксера несколько глубоких отметин.
Все было именно так, но... Откуда Рультетегину стало об этом известно?
Словно опережая возможный вопрос, Иван Пинович сказал:
– Каждый человек знает то, что должен знать. Надо только открыть свое сердце и внимательно слушать.
Рультетегин сделал несколько движений посохом, словно выбирал твердую почву для следующего шага, и сказал:
– Уже два часа. В четыре начнет темнеть. Мужчины соберутся у костра, и женщины будут варить оленье мясо. Я хочу, чтобы ты открыл сердце для моих слов, мельгитанин...
Белов машинально взглянул на часы. Было без пяти два. «Ну хорошо, допустим, он сориентировался по солнцу, - предположил Белов и осекся.
– Как? Он же не видит солнца!» Внезапно ему показалось, что все это - тщательно разыгранный спектакль, имеющий целью одурачить его и выставить в неловком свете.
В последнее время постоянно происходила утечка информации, и вполне возможно, что о приключении в тайге Рультетегину рассказал некто из беловского окружения. Тот самый некто, что поведал журналистам об Ольге, а Зорину - о намерении Белова лететь на Праздник лета.
– Иван Пинович, - спросил Белов, - откуда вы узнали, который сейчас час?
– Я вижу, - сказал великан; лицо его по-прежнему было застывшим, но в голосе прозвучала усмешка, - твое сердце еще не открыто. Трава всегда знает, где солнце. Она поворачивается к нему даже под снегом. Я чувствую посохом, куда смотрит трава, поэтому знаю время. Ты доволен моим ответом, мельгитанин?
Белов молчал.
– Чтобы знать, не обязательно видеть, - продолжал Рультетегин.
– Чтобы видеть, не нужны глаза. Когда тебе всего пять лет, и окружающий мир вдруг погружается во мрак, тяжело постичь эти простые истины. Но когда ты их постигаешь, краски снова возвращаются, и мир становится богаче, чем был прежде. Я должен показать тебе свой мир. Ты готов открыть сердце для моих слов?
«В конце концов, - подумал Белов, - все религии мира и даже язычество, держатся на одном-единственном краеугольном камне - вере. Значит, вопрос сводится к одному - готов ли я поверить?»
–
– Саша замялся; еще не решил, готов ли он.
– Ни о чем не думай, - сказал Рультетегин.
– Просто слушай. Тума, вперед!
– окликнул он собаку, и пес послушно натянул поводок.
– Мы будем бороться, - пояснил Иван Пинович и направился к священному столбу.
Белов пошел следом. Он заметил, что люди почтительно расступались перед Рультетегиным. Они не то чтобы избегали его, но опасались приближаться. Наверное, не только у Белова было это странное чувство, что незрячий видит человека насквозь.
Рядом с большим котлом вовсю шли приготовления. Мальчики кидали плавник в огонь, женщины, растирали в деревянных чашках ягоды шикши и голубикы, подкладывали рыбу и желтые коренья.
Собака, оглядываясь на хозяина, вела Ивана Пиновича к священному столбу, где уже вовсю проходили соревнования в метании топора.
Сам топор выглядел обычно - остро заточенное блестящее лезвие, но топорище было не таким, как принято его делать в российских деревнях. Плоская деревяшка служила крылом, и благодаря этому дальность полета превышала сотню метров.
Белов обратил внимание, что каждый участник метал свой собственный топор; мужчины состязались не только в силе броска, но и в умении правильно сделать топорище.
Рультетегин подошел к столбу и остановился. Он чутко прислушивался к происходящему. Когда очередной соревнующийся раскрутил и метнул топор, Иван Пинович только покачал головой:
– Плохой бросок. Полторы сотни шагов, не больше...
Белов оглянулся. Он ожидал увидеть на лицах мужчин косые усмешки, но все были серьезны, а больше всех - метатель. Видимо, он и сам понимал, что хорошего броска не получилось.
Саша увидел Тергувье. Павел был сосредоточен - как раз наступила его очередь. Заметив в глазах Саши немой вопрос, Тергувье с улыбкой пояснил:
– Рультетегин обмани нельзя. Ветер свисти прямо в его уши.
Затем он снова стал серьезным, скинул на траву парку и поднял с земли тяжелый топор с длинным изогнутым топорищем. Это орудие напоминало индейский томагавк и австралийский бумеранг одновременно.
Павел взялся за самый конец древка и отставил руку далеко в сторону. Он принялся неторопливо раскручивать метательный снаряд над головой. С каждым оборотом его движения ускорялись; вдруг Тергувье издал короткий вскрик и, как волчок, резко крутанулся на пятках, в завершающей точке дуги подав тело вперед. Пальцы разжались, топор вырвался из рук так стремительно, словно стрела покинула натянутую тетиву лука.
Рультетегин одобрительно кивнул:
– Молодец, Павел! Ты победил, как и в прошлом году. А дедушка Они потерял еще одного оленя.
Мужчины уважительно загудели. Молодым оленеводам не было нужды вбивать колышек и отмерять расстояние; слову Ивана Пиновича доверяли безоговорочно.
– А теперь будем бороться, - посмеиваясь, сказал великан.
Мужчины расступились, и Рультетегин остался в центре образовавшегося круга наедине с Беловым.
– Никто не хочет бороться со мной, мельгитанин.
– В голосе Ивана Пиновича сквозила грусть.
– Может, хоть ты осмелишься?