Братья
Шрифт:
— Не слыхать, когда братъ-то?детъ? — спросила жена, воткнувъ этимъ вопросомъ ножъ въ сердце Ивана.
Онъ насупился и замолкъ.
— Я почемъ знаю! — только огрызнулся онъ.
Петръ Сизовъ былъ также выбранъ въ покупатели участка. Онъ даже раньше былъ выбранъ, потому что березовцы прежде всего къ нему обратились: «Петръ, лупи въ городъ и чтобы все чисто было. Ты у насъ башка, знаешь куда и какъ. Чтобы только земля была наша». Затемъ уже былъ указанъ Иванъ Сизовъ. Между темъ, оба брата давно не видались. Встречаясь другъ съ другомъ, они не снимали шапокъ, не кланялись, причемъ Иванъ терялся и съ недоуменіемъ
Петръ всталъ около порога и крестился на образа. Потомъ внимательно и неторопливо осмотрелъ всехъ находящихся въ избе. За то находящіеся въ избе были поражены. Иванова баба стояла посредине избы со сложенными на животе руками и не могла произнести ни слова. Иванъ также безмолствовалъ; онъ сиделъ неподвижно и держалъ въ рукахъ онучу, которая за минуту передъ темъ приводила его въ радостное настроеніе. Одинъ парнишка засунулъ въ ротъ палецъ, не сводя глазъ съ дяди; другой, поменьше, при его входе стремглавъ бросился на печку, съ быстротой молніи зарылся тамъ въ лохмотья, оставивъ одну только маленькую щелочку, изъ которой скоро показался испуганный серый глазъ.
— Здравствуйте, — сказалъ Петръ. — Пришелъ проведать. Не знаю, угодилъ-ли въ добрый часъ. Но теперича ссориться намъ не изъ-за чего.
— Не изъ-за чего… — повторилъ Иванъ, не зная, что говорить.
— Потому делить нечего.
— Нечего…
— Пришелъ проведать…
— Верно!
— Братнино-то сердце отходчиво. Иль все сердитъ? — пытливо спросилъ Петръ.
Иванъ былъ взволнованъ, онъ, видимо, не зналъ, что делать. Но вдругъ онъ всталъ, подошелъ къ брату, взялъ его за руку и потащилъ къ столу. «Добро пожаловать! Гость будешь. Хозяйка, миръ! Пришелъ съ повинной… кланяйся!» — говорилъ Иванъ и крутился по избе пока, наконецъ, не успокоился, усвоивъ фактъ примиренія съ братомъ.
Черезъ часъ оба брата сидели уже за столомъ. Происходилъ пиръ. Иванъ былъ подвыпивши. Петръ имелъ менее колючій видъ. Иванъ ежеминутно угощалъ своего гостя, называя его «дорогимъ». На глазахъ его то и дело появлялась влага. Блаженнейшая улыбка разлилась по всему его лицу. Иногда онъ хлопалъ брата ладонью по ноге и въ сотый разъ спрашивалъ его: братъ онъ ему или нетъ?
— А какъ же! Самый настоящій, — въ сотый разъ отвечалъ Петръ.
— Единоутробный? — шутливо осведомился Иванъ.
— Единоутробный.
До полуночи въ избе Ивана светился огонь, и все это время Петръ не могъ вырваться изъ-за стола.
На другой день братья вместе на одной лошади, поехали въ городъ. Они сидели рядомъ. Иванъ много говорилъ, Петръ много слушалъ. Старшій добродушно оглядывалъ младшаго, младшій внимательно смотрелъ на старшаго. Впрочемъ, случай далъ и последнему возможность заговорить, только говорилъ онъ всегда о деле пропуская пустяки мимо ушей.
Они подъезжали уже къ городу. Вдали виднелись колокольни, зеленые куполы, белые дома. Но очертанія города. были еще не ясны, надъ всемъ городомъ висела мгла, а когда солнце стало клониться къ западу, и лучи его пали отвесно, отъ города былъ виденъ только ослепительный блескъ. Жаръ спадалъ. Но пыль по дороге сделалась еще более удушливою. Она густыми клубами поднималась отъ лошадиныхъ ногъ, колесъ и набивалась въ телегу, садясь на одежду братьевъ. Братья сидели
Петръ несколько разъ оглядывался назадъ, стараясь хорошенько разглядеть новую сбрую съ бляхами, жирнаго мерина, прочную и щегольскую тележку богатаго старшины. На мгновеніе оба брата покрылись пылью, скрывшую отъ ихъ глазъ отъезжающаго. Но Петръ сказалъ:
— Подлинно, голова!
— А что? — откликнулся Иванъ.
— Разбогателъ. Теперича куда — и шапку не ломаетъ! Уменъ, шельма.
— Старшина. Обыкновенно…
— Ничего не «старшина». Старшина одна причина, а умъ — другая.
— Должно быть, на руку нечистъ, — заметилъ наивно Иванъ, удивляясь отчего его братъ нахмурился. Петръ говорилъ твердо, но задумчиво, смотря на дно телеги.
— Допрежь голь мужиченко былъ. — заметилъ онъ, — Значитъ, башка-то не дерьмомъ набита, есть же, значитъ, разсудительность. Слыхалъ, какъ онъ пошелъ въ ходъ? Семеновцы, вотъ такъ же, какъ, къ примеру, мы, задумали прикупить лугъ. Хорошо. Выбрали. А старшину послали за купчей. А онъ, не будь простъ, денежки-то да лужокъ-то въ карманъ спустилъ. Туда-сюда, а купчая-то ужь въ кармашке. Смеется! Конечно, какъ надъ дураками не смеяться? Такъ и бросили.
— Безсовестный и есть! — съ негодованіемъ воскликнулъ Иванъ.
— Не безъ того. А между прочимъ, какъ судить? Судить надо по-просту. Оно и выйдетъ, что ловко вывернулся, уме-онъ! Умеетъ жить.
— Разбойствомъ-то…
— Для чего разбойствомъ? Все по закону. Ныньче, братъ мой, все законъ, бумага.
— А грехъ? — спросилъ Иванъ, смотря на брата сквозь слой пыли.
— Все мы грешны.
Иванъ помолчалъ.
— А Богъ? — потомъ спросилъ онъ.
— Богъ милостивъ. Онъ разберетъ, что кому. А жить надо.
— Разбойствомъ! Ведь онъ, стало быть, выходитъ, воръ?
— Ну-у! — протянулъ глухо Петръ.
Впродолженіи несколькихъ минутъ длилось молчаніе. Лошадь шла шагомъ. Кругомъ было тихо. Солнце село, и по степи разлился полу-светъ, въ которомъ все предметы приняли иныя формы и цвета.
— Совесть, братъ, темное дело, — прервалъ молчаніе братъ Петръ.
— А міръ? — спросилъ Иванъ.
— Какой такой міръ? — презрительно заметилъ Иванъ.
— Да какже, а семеновцы-то?
— Каждый свою пользу наблюдаетъ, хотя бы и въ міру. Рази міръ тебя произродилъ?
— Что-жь…
— Міръ тебя поитъ-кормить?
— Ты не туда…
— Нетъ, я туда. Каждый гонитъ свою линію. Какъ есть ты человекъ и больше ничего. А міра нетъ… Ну, будетъ по-пустому болтать, слышь?
— Ась? — откликнулся задумавшійся Иванъ.
— Подбери возжи! — резко сказалъ Петръ.
Лошадь, пущенная во время разговора на произволъ судьбы, завезла телегу въ сторону. Правыя колеса катились по самому краю рва. Прямо передъ глазами былъ городъ. Иванъ поспешно задергалъ возжами, направляя лошадь на настоящую дорогу. Онъ еще что-то хотелъ спросить брата и уже обернулся къ нему лицомъ, но телега въехала на камни мостовой, загремела, затряслась и отбила у Ивана охоту вести разговоры.