Братья
Шрифт:
— Делитесь?
— А тебе какое дело? — оборвалъ Петръ.
— Я такъ… Мне чудно. Жили до сей поры въ согласіи, какъ подобаетъ единоутробнымъ…
— Да-а, единоутробные! А ты изъ какой утробы вышелъ, что пришелъ разспросы делать? Проваливай, безногая кочерыжка! — еще разъ оборвалъ Петръ любопытнаго Лапина, который поскребъ ладонью спину и удалился.
За нимъ появились другіе любопытные.
Петръ воспользовался потерянностью брата. Онъ отбиралъ себе все, что попадалось на глаза. Попалась скворечница — взялъ. Отдавая ее Микитке онъ приказалъ ему спрятать ее въ пазуху. «Можетъ, пригодится», — пояснилъ онъ. Но все-таки, несмотря на потерянную уступчивость Ивана, дело не обошлось безъ суда. Петръ возъимелъ притязаніе на лишнюю корову и свинью, — на первую потому, что онъ самъ купилъ, между темъ какъ второй онъ своими руками обрезалъ на всякій случай
— Слышь, братъ, — сказалъ Иванъ, обращаясь къ Петру съ ужаснымъ лицомъ. — Петръ, слышь, что я скажу тебе.
— Слушаю, — возразилъ Петръ.
— Не срами насъ, уходи!
Петръ презрительно молчалъ.
— Родительскій домъ…
— Слыхали мы это!
— Помнишь, что родитель-то сказалъ? «Чтобы жить вамъ безъ сраму»… Чай, не забылъ? И уходи. Не пущай на весь міръ худой славы…
— Отдай корову и свинью, — перебилъ Петръ.
— Не дамъ, не дамъ, лучше и не суйся! — кричала Иванова баба, подступая къ Петру.
Нечего делать, пошли въ судъ, где Илья Савельевъ еще три дня тому назадъ выпилъ две косушки на счетъ Петра и съелъ при этомъ чашку капусты. Петръ былъ решительно во всемъ предусмотрительный человекъ.
Передъ дворовъ братьевъ скоро собралось множество любопытныхъ, изъ которыхъ одни просто глазели, другіе смеялись надъ Ивановой бабой, поощряя ее, все же вообще сулили Петру хорошую будущность, жалея Ивана, которому пришелъ, по всеобщему мненію, «теперича чистый капутъ». Все интересовались также вопросомъ, кому достанутся корова и свинья, которыхъ, въ качестве вещественныхъ доказательствъ, повели въ судъ баба Ивана, державшая на веревке свинью, и Петръ, ведшій корову. Онъ сверкалъ глазами на толпу, окидывая ее презрительными взглядами… Свинья ревела, влекомая Ивановой бабой; Иванова баба плакала и ругалась; толпа отпускала на счетъ действующихъ лицъ шуточки. На улице поднялся гвалтъ.
Иванъ не могъ вынести этого позора. Онъ поспешно взялъ заступъ и ушелъ въ огородъ, чтобы скрыться отъ взглядовъ соседей, чтобы не видеть самому собственнаго посрамленія. Обработка огорода когда бы подождать, — была еще ранняя весна, — но Иванъ принялся рыться въ земле. Глубоко вонзая заступъ, онъ выворачивалъ огромныя глыбы, но не чувствовалъ ихъ тяжести, не сознавая даже, что у него трещитъ спина, что онъ страшно работаетъ. Мысленно онъ былъ тамъ, на улице откуда слышался гвалтъ, смехъ и визгъ свиньи. «Повели», — думалъ онъ; тогда лопата его съ силой вонзалась въ землю, резала прутья, корни, глину… Сделавъ одну гряду, онъ принялся за другую, не чувствуя утомленія. Онъ представлялъ въ воображеніи свой дворъ, откуда доносился трескъ, где виделъ онъ безпорядокъ, разореніе, и новая гряда была кончена. «Осрамили… покойный родитель»… — думалъ Иванъ — ему казалось, что теперь нельзя будетъ показать глаза на міру — осмеютъ. И онъ продолжалъ вонзать заступъ въ землю, выворачивая пудовыя глыбы, резалъ щепы; и глыба за глыбой ложилась на гряде гряда за грядой равнялась въ рядъ… разъ, два, три, четыре… Шапка его слезла на затылокъ. Ситцевая рубаха прилипала къ мокрому телу. Руки его тряслись отъ усталости. Звенело въ ушахъ. Но онъ кончилъ весь огородъ и только тогда почувствовалъ, какъ мозжила его спина, ныли ноги, стучало въ вискахъ. Работа его успокоила. Онъ разогнулъ спину, селъ на гряду и оперся на заступъ, прислушиваясь, не слышно-ли? Но была уже ночь.
III
Большая часть избъ въ этой безлесной стороне строилась изъ особаго рода кирпичей, состряпанныхъ доморощеннымъ путемъ изъ глины и соломы, — матеріала, который летомъ впитывалъ въ себя весь дождь, а зимой весь холодъ, такъ что летомъ деревенскіе дома походили на губки, зимой на ледяныя пещеры. Заборы выкладывались изъ техъ же кирпичей, только более низшаго разряда, отчего, черезъ годъ после ихъ постановки, они представляли развалины, оставленныя после нашествія иноплеменниковъ; впрочемъ, ребятишки сверлили въ нихъ норы для своихъ игръ, где потомъ обитали воробьи и стрижи. Крыши избъ редко покрывались соломой, — что, разумеется, не надо приписывать благоразумной предусмотрительности противъ пожаровъ — почти никогда не крылись тесомъ, очень дорогимъ въ этихъ местахъ, а просто пластами
Последняя особенность относится и къ избе Петра Сизова, не успевшаго еще купить деревянную крышу, вопреки сильному желанію обладать ею. За то все остальныя части хозяйственныхъ строеній, по прошествіи съ небольшимъ года после раздела, уже получили отъ рукъ хозяина типъ, резко отличавшійся отъ прочихъ беззаботныхъ построекъ въ Березовке: оне были прочны и плотны. Изба поставлена была изъ толстыхъ сосновыхъ бревенъ, заборъ сделанъ изъ досокъ; такого же матеріала ворота съ жестяными звездами и съ массивнымъ засовомъ. Зданія постройки носили на себе тотъ же характеръ прочности и плотности, не имея ни одной дыры, которая могла бы соблазнить вора, чего Петръ Сизовъ вообще сильно боялся, или дать просторъ для любопытныхъ глазъ, соглядатайство которыхъ онъ, повидимому, терпеть не могъ. Вероятно, по темъ же чувствамъ хозяина и ворота редко отпирались, придавленныя массивнымъ засовомъ, не вошедшимъ въ обыкновеніе другихъ березовскихъ мужиковъ. Желаніе Петра исполнилось: онъ на просторе для себя и ради однехъ своихъ целей хозяйничалъ.
Деятельность его, конечно, не приняла еще техъ размеровъ, когда ему было бы можно жить скромно, вдали отъ любопытнаго нахальства односельцевъ, привыкшихъ ходить на распашку. Еще долго оставалась въ немъ привычка копить всякую чепуху, на другой взглядъ никуда негодную. Большой дворъ его содержалъ целыя кучи этой дряни, которую онъ подбиралъ въ выброшенномъ позади соре. Въ одной куче лежали обломки оглоблей, сгнившія чурки, отвалившіяся, повидимому, отъ колесъ, худое корыто, бочки съ выбитымъ дномъ; въ другой куче сложены были ремни отъ шлей, старыя подошвы, несколько клочковъ отъ голенищъ, лохмотья отъ шубъ и пр. и пр. Все это, очевидно, было уложено и навалено систематически, съ разделеніемъ по царствамъ природы.
Иногда Петръ Сизовъ откапывалъ въ сору какую-нибудь вонючую вещь и, глядя на нее, задумывался, почесываясь и недоумевая, какое бы дать ей употребленіе, чтобы она принесла доходъ. Выходя со двора на задворки, онъ не пропускалъ ни одной вещи, чтобы не осмотреть ея и не подумать, годна-ли она на пользу человеку, или нетъ, и никогда не ускользнула отъ его вниманія вы одна щепа, которой бы онъ не поднялъ, возвращаясь, такимъ образомъ, домой, онъ всегда несъ у себя подъ мышкой нечто: связку прутьевъ, горсть щепокъ, обрывки бичевокъ, — все ему годилось; да и дорогой онъ старался присовокупитъ еще что-нибудь.
— Богъ помочь, Петръ! Что ты тутъ делаешь? — спрашивалъ его кто-нибудь, заметивъ, что онъ копается въ сору.
— А вотъ прутья, — отвечалъ Петръ Сизовъ и не обращалъ вниманія на проходившаго, продолжая накладывать себе подъ мышку замаранныя щепочки.
— Ишь ты! — возражалъ прохожій задумчиво и шелъ дальше, и только черезъ некоторое время, собравшись съ мыслями, принимался хохотать.
Но мелочи и занятіе ими были только привычкой; съ этого можно начать, но кончить Петръ Сизовъ желалъ более крупнымъ. Все вниманіе его, все помыслы поместились пока въ амбаре сверху до низу набитомъ разнаго вида хлебомъ, который лежалъ въ закромахъ, въ куляхъ, мешкахъ и мешочкахъ. Петръ дни и ночи копался въ своей житнице то молчаливо обдумывая что-то, то сортируя мешки и узелки, то считая на счетахъ какіе-то барыши. Тутъ же въ ящикахъ спрятаны были у него те пустяки, которыми барышничалъ онъ: крестики, кольца, удочки. Періодически Петръ складывалъ мешки и мешочки въ возъ и отвозилъ ихъ въ городъ.
Область его предпріятій все более и более расширялась. То и дело къ нему приходили старухи и молодыя бабы, принося съ собой узлы, а унося вещи, стоившія буквально плевка, потому что Петръ при покупке ихъ умелъ «нажечь» самаго опытнаго торговца. Потомъ стали похаживать мужики. У каждаго изъ нихъ была нужда и они лезли за помощью къ Петру Сизову. Петръ началъ заметно обособляться. Онъ не былъ кулакомъ; онъ выражалъ собой личность, понявшую свои права, особу, решившуюся существовать единственно ради себя, человека, желавшаго жить помимо и даже вопреки міру, который Петръ презиралъ. Ни въ комъ онъ более не зналъ нужды, но къ нему, напротивъ, обращались. Міръ для него почти-что не существовалъ. У него были, вместо него, медныя кольца и «аглицкія удочки». Чего еще надо?