Братья
Шрифт:
— Господа православные! Гнать его или пущай поклонится міру? — спрашивала одна сторона.
— Пущай тащитъ пять ведеръ! — кричала разъяренная другая сторона. Вышла полная разногласица.
Петръ постоялъ постоялъ и, видя полнейшій хаосъ, собрался уходить.
— Куда ты спешишь? Погоди. Ишь какой обидчивый! — говорилъ староста.
Но Петръ не обращалъ вниманія на эти просьбы. Онъ говорилъ, что «ежели такъ, то и наплевать»; староста говорилъ: «пущай пользуется землей, только бы уважилъ міръ», третья сторона желала, чтобы престижъ міра былъ возстановленъ пятью ведрами. Униженіе схода и безалаберщина на сходе были полныя. Сбавили цену, только просили, чтобы оказано было уваженіе. Петръ не согласился. Тогда дошли до забвенія себя.
— Да ты хошь испитъ-то намъ дай!
— Смерть какъ не люблю, ежели клянчутъ. Самъ знаю.
— Тамъ дашь водочки-то? Одно ведро бы…
— На, два ведра! Лопайте! — сказалъ Петръ Сизовъ.
Обрадовались. Ругань прекратилась на время. Веселое оживленіе, смехъ, шуточки балагурныя. Солдата забыли. Міръ представлялъ себя въ образе пьянчуги; его интересы понимались въ смысле двухъ ведеръ. Лопайте! И все были удовлетворены.
Жестокая разногласица возобновилась только после того, какъ уже были принесены два ведра. Стали пить. Петръ только обмочилъ губы и съ презрительными взглядами, относившимися ко всемъ присутствующимъ, вышелъ. Продолжали пить. Но когда между шутками решено были снести избу безногаго солдата Лапина на другое место, многіе взбесились. Они инстинктивно защищали міръ. «Ахъ, вы, пьяная сволочь!» — закричало несколько голосовъ. Ихъ ругали, но слушали. «Зачемъ вы міръ-то продаете?» — сказалъ кто-то, стуча стаканомъ объ столъ. Такимъ отвечали бранью, попрекая ихъ глупостью. Даже пирушка не кончилась благополучно. Когда одно ведро было выпито, одинъ мужичекъ взялъ его и полезъ на пирующихъ, съ намереніемъ стукнуть кому-нибудь въ голову. Ведро у него отняли, онъ полезъ на кулаки. Вышло побоище между двумя напившимися. Срамъ произошелъ ужасный. Разошлись, остервеневъ другъ на друга.
Петръ былъ не менее озлобленъ. На другой день часть схода пришла къ нему, къ дому, и потребовала еще вина передъ началомъ перенесенія избы солдата Лапина. Не умея «совладать» съ нимъ и удержать его, они думали наверстать водкой. Онъ принужденъ былъ дать. Понявъ, что у него ушло пропасть денегъ, онъ озлился на весь міръ.
Сколько ни делали ему уступокъ, ему все было мало. Съ деревней у него не было почти ничего общаго. Интересы его клонились къ другому. Онъ былъ самъ по себе. Всякія жертвы чужимъ людямъ, — а міръ сталъ ему чуждъ, какъ врагъ, — казались ему страшными,
Во имя чего сходъ пожертвовалъ ему безногаго солдата? Лапинъ не былъ въ тягость никому; у него была одна нога, къ другой приделана была деревяшка, но это ничего не значитъ. Кроме пуганія воробьевъ съ огородовъ и нянчанья грудныхъ ребятъ летомъ, онъ являлся для деревни человекомъ во многихъ отношеніяхъ полезнымъ. Онъ еще занимался наукой. Правда, его обученіе грамотности носило своеобразный характеръ; собравъ ребятъ, онъ выстругивалъ изъ лучины палочки, раздавалъ ихъ ученикамъ и, задавая урокъ, говорилъ грознымъ голосомъ: смирно! Остальная часть его методы состояла въ томъ, что онъ держалъ на показе ремень, постоянно жалея, что, по слабости, не можетъ употреблять его въ дело, отчего, по его мненію, и происходили худые успехи его обученія: ученики только успевали протыкать насквозь книжки деревянными указками… Все это правда, но все-таки Лапинъ старался горячо заработать пропитаніе и не даромъ получалъ горячія лепешки, кашу и другой хлебъ насущный.
Наконецъ, простое чувство справедливости должно бы было спасти его избу отъ перенесенія на другое место, еслибы продолжали существовать иныя времена. Но березовцы жили уже по другому складу.
После вторичнаго угощенія они пришли къ солдату и объявили ему решеніе. Лапинъ сперва разгневался до безумія. Простодушное лицо его побагровело. Онъ топалъ въ бешенстве одною ногой, ругался. Онъ пустилъ въ ходъ все средства устрашенія. Одно изъ нихъ было оригинально. Онъ прицепилъ на грудь свою старую медаль и обвелъ нахаловъ убійственнымъ, по его мненію, взглядомъ.
— Это что-жь такое?
— Кавалеръ, —
Нахалы недоумевали.
— Я васъ, сиволапые! Налево кругомъ маршъ! — крикнулъ онъ.
Къ удивленію его, это не подействовало. Мужики захохотали. Одинъ шутникъ спросилъ даже: есть-ли у него крупа, чтобы стрелять?
Тогда Лапинъ вдругъ палъ духомъ. Онъ безпомощно приселъ на порогъ избы своей и просилъ не трогать его. Онъ человекъ бедный, всякій его можетъ обидеть; у него деревянная нога — куда ему таскаться съ места на место?… Лапинъ заплакалъ. Это подействовало. Явилась жалость. Мужики обласкали солдата, тутъ же постановивъ, что они будутъ кормить его вечно.
А все-таки избу его снесли, убеждая хозяина ея, что на новомъ месте ему будетъ лучше.
Ни одинъ изъ березовцевъ не подумалъ въ этотъ день, зачемъ у нихъ существовалъ міръ. Чтобы притеснять безпомощныхъ? Но въ то же время никто не сомневался въ его действительномъ существованіи. О немъ и его порядкахъ не думали, но чувствовали его. Не подвергая его критике въ него верили. Какимъ онъ былъ раньше, этотъ пресловутый міръ, такимъ и остался. Служили ему и жили въ немъ безъ разсужденія, только эта служба походила на ту, которую исполняютъ бонзы. Объ обновленіи и перестройке этого древняго храма никому и въ голову не приходило. Не придетъ-ли день, когда его снесутъ такъ же, какъ снесли избу солдата съ деревянною ногой, Лапина?
IV
Въ доме Ивана Сизова шли сборы въ дорогу. Хозяйка его приготовляла для мужа котомку. Самъ Иванъ сиделъ за столомъ и разсказывалъ, какъ, наконецъ, деревня решила снять участокъ казенной земли на вечныя времена.
Изъ его разсказа оказывалось, что этотъ несчастный участокъ давно возбуждалъ всеобщее вниманіе и перебранки. Десятки разъ вся деревня, въ полномъ составе ходила высматривать его, причемъ одни являлись туда пешими, другіе конными. Первые осматривали кустики, ложбинки, яминки, чтобы не промахнуться. Вторые взирали его во всемъ его целомъ, объезжая вокругъ, какъ бы невзначай не врюхаться. Денегъ за него просятъ много, а проку выйдетъ мало; на каждую душу приходится по самой малости. Изъ-за этого и спорили… сколько тутъ было брани — не приведи Богъ! Беднота желала купить, богачи говорили: «Песъ съ нимъ! На какого онъ шута? Это по осьминнику-то на душу? Такъ эдакой пустяковиной ни одна душа не будетъ довольна». И ругались. Должно быть, десять разъ приходили на участокъ, притоптали его весь, запомнили все кочки. Слава Богу, что кончилась эта канитель.
— Прорешили? — спросила жена.
— Разомъ. Сболтнулъ какой-то шутъ, что на этотъ участокъ уже многіе зарятся… и заразъ надумали. Лупи, говорятъ, Ванюха, въ городъ, оправь намъ все, какъ следуетъ, чтобы только участокъ-то нашъ былъ… Чуть светъ завтра надо выезжать.
Иванъ сиделъ веселый. Ребята лезли ему на колени, на загорбокъ, прося его купить гостинцевъ. Иванъ разыгрался. Одному онъ показалъ пальцами рога коровы и, въ подражаніе ей, вдругъ заревелъ: бу-у! отчего мальченко опрометью бросился къ порогу; другого взялъ поперегъ живота, положилъ его на колени и принялся щекотать бородой. Поднялся детскій хохотъ, въ которомъ принималъ участіе и самъ Иванъ; лицо его светилось, глаза искрились отъ смешныхъ слезъ. Тутъ же онъ обещалъ, что изъ города привезетъ золотыхъ и красныхъ барановъ и пряниковъ… Потомъ вдругъ онъ нахмурился, переставъ играть. Онъ задумчиво досталъ изъ-за пазухи кожаный кошель, съ какимъ-то страхомъ осматривая его.
— На-на вотъ, зашей, — сказалъ онъ, подавая хозяйке кошель, — мірская казна. Сохрани Богъ отъ греха. Только разинь ротъ — сейчасъ цапъ у тебя! И реви тогда… Глыбже засунь.
Хозяйка зашила «мірскую казну» въ онучу. Никакой жуликъ не догадался бы, какія дорогія онучи носилъ Иванъ.
— Такъ-то вотъ вернее. На-ка теперь, понюхай… много ли увидишь? — сказалъ Иванъ, и лицо его снова заплыло широкою улыбкой.
Однако, еще разъ въ этотъ день ему пришлось смутиться до глубины души.