Братья
Шрифт:
Судья захохоталъ.
— Все? — спросилъ онъ.
Иванъ Сизовъ оторопелъ. Онъ думалъ, что воочію доказалъ несправедливость словъ судьи и вдругъ надъ нимъ смеются! Онъ постоялъ-постоялъ около косяка двери и собрался уходить, для чего сталъ прощаться съ хозяиномъ. Последній выдалъ ему деньги за работу и отпустилъ съ приглашеніемъ заходить почаще. «Я люблю такихъ», — еще разъ повторилъ онъ, а на разговоръ просилъ не обижаться.
Идя отъ дома судьи къ деревне Иванъ замечтался. Ночь была хорошая. Угостили его хорошо. И похвалили. «Душа», — припоминалъ онъ въ сотый разъ, и блаженнейшая улыбка играла на его лице во всю дорогу, пока онъ не столкнулся съ братомъ. Петръ его сразу огорошилъ. «Получилъ?» — спросилъ онъ. Иванъ досталъ кошель и высыпалъ на ладонь все медяки. Двухъ копеекъ не оказалось. «Где — жь оне?» — спросилъ подозрительно Петръ. Оказалось, что судья по ошибке не додалъ двухъ копеекъ. Петръ презрительно осмотрелъ брата и пошелъ тотчасъ же къ судье за полученіемъ двухъ копеекъ, которыя въ скорости и получилъ, за что бросилъ еще одинъ презрительный взглядъ на Ивана.
II
Два года, протекшіе со дня постройки
Началась разноголосица пустяками, кончилась полнымъ сознаніемъ безтолковщины въ общемъ хозяйстве. «Главная причина — бабы», — говорили потомъ оба брата. Действительно, ихъ бабы довольно наделали бедъ. Смирныя, сносливыя и разсудительныя врозь, оне делались невыносимыми и оглашенными, когда обе вразъ торчали передъ печкой. Здесь оне кололи другъ друга словами, толкались локтями и подставляли другъ другу ухваты и кочерги. Все это мелочи, но оне заключали въ себе ядъ, разлагавшій сложную семью. Опрокинутые горшки, уроненныя кочерги и прочая дрянь ничего не значили сами по себе но, какъ орудія подкапыванія и мести, они служили превосходно. Уронитъ и разобьетъ Авдотья глиняный черепокъ — и Алена дойметъ этимъ черепкомъ свою противницу такъ, что осколки его глубоко врезываются въ тело той и остаются памятными ей на всю жизнь. Та и другая взаимно наблюдали за собой, выслеживая каждая свой шагъ. Сунетъ потихоньку Алена своей девочке кусокъ — Авдотья запомнитъ это и хоть заднимъ числомъ, но отравитъ съеденную пищу. Каждая изъ бабъ колотила своихъ ребятъ такъ, какъ только «лупятъ» въ деревняхъ, где то и дело раздается отчаянный ревъ отшлепанныхъ человечковъ. Но стоило только Алене щипнуть сынишку Авдотьи, какъ эта последняя поднимала въ избе целый содомъ.
Мелочи, дрянь, домашній соръ служили горючимъ матеріаломъ, разжигая враждебныя чувства женской половины избы. Братья отъ времени до времени вмешивались въ распрю, стараясь потушить ее, но делали это такъ, что только увеличивали сумятицу взаимныхъ отношеній. На самомъ деле они сами были причиной вражды и разногласія; если бабы раздували ненависть, то потому, что въ ихъ рукахъ всегда оказывается больше горючаго матеріала — сору. Если бы Иванъ и Петръ сами действовали во всемъ согласно, то ихъ бабы никогда не решились бы употреблять соръ, но оба брата решительно во всемъ расходились.
Иванъ былъ старшимъ, Петръ ему долженъ былъ подчиняться. Иванъ былъ большакъ, заправитель всей хозяйственной машины; однако, соседи выражали очень часто недоуменіе, почему главенствуетъ Иванъ, а не Петръ, отличавшійся, по мненію всехъ, большими правами на главенство; у него каждая щепа шла въ дело, находя подъ его руками целесообразное место. Но такъ распорядился передъ смертью ихъ родитель. Отсюда и произошла вся безалаберщина. Петръ сначала послушался родительскаго слова, покорился Ивану, но мало-по-малу пришелъ къ заключенію, что Иванъ — баба, худой хозяинъ, разгильдяй, котораго не стоитъ слушать. Вышли наружу мелочи, дрянь, соръ, которые все пошли въ дело разъединенія двухъ хозяйствъ. Петръ, какъ и бабы, принялся въ каждый мигъ следить за Иваномъ, который вечно чувствовалъ на своей спине подозрительный взглядъ брата, не понимая, за что онъ серчаетъ. Самъ онъ не способенъ былъ выглядывать, наблюдать; онъ никогда не подозревалъ въ брате черныхъ мыслей, просто потому, что, судя по себе не могъ ихъ допустить. Онъ думалъ: «Чай, мы братья, родительская-то кровь у насъ вопче». Ссориться онъ также не любилъ, но, темъ не менее, былъ ежедневно оскорбляемъ «родительскою кровью». Онъ спрашивалъ: какая причинае И не было ответа. Ему иногда казалось, что, должно быть, онъ дурно поступаетъ, и давалъ себе слово поступать по настоящему, какъ следуетъ, чтобы не испытывать на себе этого взгляда, который проникалъ въ его душу, возмущая его совестливость.
— Чтой это ты, Петруха, глядишье… На мне ничего не написано. Ежели на что серчаешь, такъ ты, братъ, выложи все наружу, чтобы безъ подковырокъ было…
— Ничего, — отвечалъ Петръ.
Или молчалъ. Иванъ принужденъ былъ ограничиться однимъ вздохомъ, совестясь, что сболтнулъ нехорошее слово.
Впрочемъ, онъ такъ верилъ въ «родительскую кровь», что забывалъ ея оскорбленія. Видя, какъ братъ обдаетъ его холодомъ, онъ говоритъ хитро: «пущай!», а смотря на бабъ, которыя подчасъ рвали и метали, онъ добродушно думалъ: «ничего, перемелется — мука будетъ». Онъ верилъ, что достаточно не бередить гневъ — онъ самъ пройдетъ; «потому, напримеръ, дерьмо… не трожь его — оно не будетъ и вонять». Ссоры бабъ даже часто доставляли ему удовольствіе, онъ дразнилъ ихъ, отпуская на ихъ счетъ простодушныя шуточки; сядетъ на лавку и смеется. Забывая оскорбленія, онъ забывалъ свое намереніе поступать по настоящему, какъ следуетъ. Эта неисправимость и бесила Петра. Но это былъ только предлогъ — Петръ везде виделъ предлоги уколоть Ивана… Бросилъ Иванъ на дворе телегу, оставивъ ее мокнуть на дожде; Петръ это непременно замечалъ, онъ нарочно съ трескомъ завозилъ въ сарай телегу, а возвратившись въ избу, кололъ: «Что ротъ-то разинулъ?»
Петръ во всехъ поступкахъ Ивана сталъ видеть одну сплошную глупость. Правда, Иванъ любилъ пошутить, но безъ этого онъ не могъ обойтись, безъ этого жизнь не казалась бы ему красною. Любилъ онъ, напримеръ, своихъ детей и всехъ ребятъ брата безъ исключенія и никогда не въ силахъ былъ отказать себе въ удовольствіи купить имъ пряниковъ. «Эй, ребята! Иди ко мне кто хочетъ гостинцевъ!… Лиса пришла!» — кричалъ онъ, вылезая изъ телеги, бросалъ лошадь, забывалъ дело и возился съ ребятами. Поднимался шумъ. Вся гурьба маленькихъ сорванцовъ, которые любили его, лезла ему на спину, крутилась около ногъ, дергала за бороду, ревела отъ восторга. Иванъ и самъ былъ въ восторге такъ что большую часть шума, производимаго дележомъ пряниковъ, Петръ приписывалъ ему. «Вонъ куда денежки-то уходятъ!» — говорилъ онъ, непременно появляясь на месте дележа пряниковъ. Одни эти слова
— Работать бы надо… нечемъ дразнить ребятъ… пустяковинный человекъ!
Петръ и на самомъ деле думалъ, что онъ работаетъ одинъ, а братъ только выезжаетъ на немъ. Эта мысль самого его отравляла, не давая ему покою; ему вечно казалось, что онъ переделалъ, а Иванъ не доделалъ. Онъ не переставалъ, кажется, ни минуты безпокоиться о хозяйстве въ те же минуты думая, что съ Иваномъ хозяйства не соберешь, потому — пустяковинный человекъ. Самъ онъ не сиделъ ни минуты безъ дела, не шлялся безъ пути; притомъ, каждое его дело имело всегда осязательную цель, было обдумано и приноровлено. Увидитъ безъ дела валявшійся гвоздь — приберетъ его къ месту, такъ что когда придетъ надобность въ гвозде онъ его употребитъ. У него ничего не пропадало даромъ, ни вещи, ни времени. Целые дни онъ проводилъ въ томъ, что собиралъ и копилъ всякую чепуху, которая, однако, въ его рукахъ всегда находила надлежащее место. Иванъ поступалъ вопреки ему и какъ будто даже на зло: на, молъ, вотъ тебе выжига! Такъ казалось Петру, потому что тотъ заржавленный гвоздь, которому онъ нашелъ место, Иванъ вынималъ и терялъ. Петръ зеленелъ, когда виделъ это, а виделъ онъ все, что творилъ Иванъ.
— Пустяковый человекъ! Разоритъ онъ меня, идолъ! — говорилъ, въ упоръ смотря на Ивана, Петръ. Иванъ готовъ былъ плакать отъ горя. А Петръ думалъ про себя: «Ахъ, кабы я былъ одинъ хозяиномъ, кабы не было этой пустой башки!»
Разъ такая мысль появилась въ семье последняя на половину разрушена. Къ несчастію, Иванъ ничего этого не замечалъ, и когда Петръ бросалъ въ его сторону одно изъ своихъ колючихъ словъ, Иванъ бывалъ огорченъ, но думалъ, что онъ поступаетъ какъ следуетъ, темъ более, что самая жадность Петра, его алчное желаніе копить вызывали въ немъ одно уваженіе. Лично самъ онъ не былъ одаренъ этими хозяйственными свойствами и не считалъ всякую «погань», валявшуюся на дворе годною къ какому-нибудь употребленію, но проявленіе этой алчности онъ приветствовалъ, какъ хозяйственность, какъ уменье наживать деньгу, какъ показатель ума Петра. «У-у, башка!» — говорилъ онъ при удобномъ случае. И эта высокая нравственная оценка алчности, это смешеніе алчности съ умомъ прямо противоречили темъ поступкамъ, на которые онъ самъ былъ способенъ.
Очень любилъ онъ сидеть вечеркомъ на бревне; это всегда приходилось на праздникъ. Сиделъ онъ на бревне передъ своею избой и калякалъ съ пріятелями, ведя нескончаемые разговоры о разнообразныхъ предметахъ, занимавшихъ его умъ. Это было одно изъ техъ удовольствій, и которыхъ онъ не могъ себе отказать. Онъ часто засиживался на своемъ любимомъ месте до темной ночи, когда шумъ деревенскій стихалъ и издалека, изъ степи, слышалась перекличка перепеловъ, а въ соседнемъ озере квакали лягушки, когда на небе светился уже месяцъ, и шумный разговоръ самъ собою замиралъ. Понятно, что отъ такихъ сиденій на бревне по вечерамъ нельзя ждать какого-нибудь проку для хозяйства, такъ говорилъ ему Петръ, но онъ любилъ ихъ, какъ средство отвести душу; любилъ онъ самъ что-нибудь разсказать, напримеръ, о томъ, какъ онъ позапрошлый годъ чуть-чуть не поймалъ волка у себя въ сеняхъ, или какой у него умный меринъ: «Сейчасъ это увидитъ у тебя хлебъ въ руке подкрадется и цапъ! Даже на удивленіе!» Любилъ онъ и слушать разсказы другихъ, то веселые и смешные, то тихіе и тоскливые; любилъ онъ и ту минуту, когда после шумнаго разговора вдругъ все смолкнутъ, поочереди вздохнувъ, и где — нибудь въ степи раздастся ржаніе лошади, скрипъ запоздавшей телеги или степная песенка, заставляющая вдругъ заныть сердце, задуматься…
Иванъ не пропускалъ ни одного сборища, и везде принималъ на себя роль хозяина. Никто такъ не умелъ делить и подносить чарки общественной водки, когда міру удавалось содрать съ кого-нибудь «штрахъ». Иванъ въ такихъ случаяхъ былъ на верху блаженства, достижимаго въ той точке земли, где стояла Березовка. Целая деревня тогда обращала на него взоры и доверяла его ловкости, испытанной въ самыхъ затруднительныхъ обстоятельствахъ, когда, напримеръ, лакомокъ собиралось много, а вина было только полведра Иванъ въ совершенстве зналъ, сколько изъ даннаго количества выйдетъ чарокъ, сколько «останется въ залишке» и куда девать этотъ залишекъ, выражавшійся часто такою дробью, которую можно было только лизать. Самъ Иванъ почти не пилъ, — до того онъ былъ погруженъ въ свою выдающуюся роль, довольствуясь общественнымъ доверіемъ къ его способностямъ. Для него самый процессъ распределенія чарокъ, во время котораго онъ снималъ шапку, кланялся, прося выкушать, казался праздникомъ. Впрочемъ, у него и дома иногда собирались гости на пирушку, но тогда онъ совсемъ не могъ усидеть на месте отъ пожиравшей его радости; онъ суетился, упрашивать выкушать, и съ лица его не сходила блаженнейшая улыбка.