Бракованные
Шрифт:
Алена посмотрела на Диму, и он сразу понял, о чем она думает:
— Так как там по моему желанию? Что, по-твоему, я собираюсь у тебя попросить?
Она опустила глаза:
— Чтобы я больше никогда не приходила к тебе?
Он не ожидал этого и очень расстроился. Ему казалось, что она должна была понять: его поцелуй был не подарком, как она просила, а настоящим желанием с его стороны. Ему было невероятно хорошо с ней и в его спальне, когда она пришла к нему, и в коридоре, когда они целовались, как безумные.
— Нет, — ответил он с какой-то грустью, — раздевайся, чего стоишь, как неродная?
Сам снял пальто, разулся и присел
Она тоже сняла свою страшненькую шубку, разулась, поставила саквояж на пол и подошла к нему ближе.
— Я хочу, чтобы мы завтра поехали по магазинам и купили тебе новую одежду. Ту, которую я скажу. Я не могу тебя видеть в этом старье. Сними с себя все, — он посмотрел на нее и добавил: — Пожалуйста.
Алена покраснела, обняла себя за плечи.
— Ты меня боишься? — спросил Дима.
— Нет, — тихо, почти шепотом ответила она, — стесняюсь.
Она не шевелилась. Стояла, смотрела в пол и не двигалась.
Дима разозлился, вскочил:
— Алена, что с тобой? Ты взрослая женщина, у тебя трое детей, а ты ведешь себя как целка!
Она со страхом в глазах посмотрела на него, отвела взгляд и уставилась в пол.
— Можно узнать, на что ты надеешься? Что будешь приходить по ночам, дрочить мне и уходить? Ты о таких отношениях мечтаешь?
Она не проронила ни звука, только тяжело и рвано дышала.
Дима присел на кровать, широко расставив ноги, она же осталась стоять в шаге от него.
— Я не привык, чтобы женщины так себя вели со мной. Или мы делаем, как говорю Я, или… ты сама знаешь, что «или» значит. Раздевайся и встань вон туда, — он указал на место возле включенного торшера. — Клин клином вышибают. Один раз обнажишься, я рассмотрю тебя со всех сторон, и твое стеснение улетучится.
Она медлила.
— Хорошо, — он немного смягчился, — давай, я помогу тебе.
Дима потянул Алену к себе, расстегнул ее юбку, спустил на пол, она перешагнула через нее, наступив на подол. Он стянул с нее колготки — она даже помогла ему выпутаться из черного, тугого капрона.
Он с удивлением посмотрел на ее стройные, рельефные ноги, затем поднял глаза на нижнее белье: трусики черного цвета из плотного материала выглядели дешево и старомодно, но так соблазнительно облегали ее стройные бедра, что он даже не заметил этого.
— Выключи свет, пожалуйста, — жалобно прошептала она.
Но Дима только замотал головой, что не собирается этого делать. Ему очень нравилось то, что он видел: он почувствовал возбуждение и провел ладонью от ее колена до середины бедра. По ее телу пробежали мурашки, это завело его еще больше. Он решил, что она хочет его и эту реакцию на его прикосновение не сымитируешь, как делали это Эля и сотни других его женщин: фальшиво улыбались, закатывали глаза и приоткрывали ротик.
Он провел ладонью еще выше, коснулся трусиков и поднялся дальше. Рассмотреть ее талию и грудь мешала черная мохеровая водолазка.
— Сними этот ужасный свитер, — приказал он.
Она медлила, стояла, переминалась, попробовала чуть-чуть приподнять кофту, но потом потянула вниз.
— Руки подними!
От его крика она вздрогнула и резко подняла руки вверх. Он встал с кровати и одним грубым рывком снял водолазку, оставив ее в нижнем белье. Темный лифчик из такого же материала, как и трусики, скрывал от него то интересное, что он хотел рассмотреть. Он скользнул взглядом по ее шее и спустился вниз, рассматривая ее красивые руки и острые ключицы. Потянулся двумя руками за ее спину
Теперь трясло его. Но не от возбуждения, а от страха. Алена была без сознания. Он стал ее бить по щекам, дрожащими руками схватил графин с водой и выплеснул на нее половину, затем поднял за плечи и начал трясти. Она сделала глубокий вдох и открыла глаза. Дима не мог говорить, он смотрел на нее и не знал, что делать. Алена снова прикрыла грудь руками, а потом выхватила одеяло и накрылась им. По ее щекам текли слезы, она прятала глаза и тяжело дышала.
Шатаясь, Дима встал и направился на балкон. Вытащил из кармана сигареты и зажигалку, прикурил и уставился в окно. Ему было тошно из-за то, что он такая скотина довел любимую женщину до обморока. Дима присел на скамейку, потому что ноги его почти не держали, и заплакал. Тихо. По-мужски. Душой. Он не умел просить прощения, он не делал этого даже в детстве. И он не знал, как ему извиниться сейчас.
Однажды он пришел домой в грязных ботинках. И не бросил их за порогом, как должен был, а зашел на кухню, потоптался там и оставил грязные следы. Ему было лет пять-шесть, еще в школу не ходил. Очень пить хотелось, вот он и забежал на кухню, забыв снять обувь.
Мама сидела на табуретке и пила чай. Когда она услышала возню, то куда-то в его сторону буркнула:
— Вернулся, гадина паршивая.
А потом кинула на него взгляд и заметила грязные следы на полу. Мальчик стоял у рукомойника и жадно пил воду из железной ржавой кружки. Мать схватила со стола кипятильник:
— Поганец, весь пол мне замызгал, проси прощения! — она замахнулась перед его лицом вдвое сложенным шнуром.
Дима молчал. Она стеганула его по лицу, на правой щеке выступили две розовые, глубокие полоски.
— Еще раз говорю: проси прощения!
Дима прикрыл лицо руками, и удары, штук пять-шесть подряд, пришлись на детские маленькие кисти.
На кухню зашел отец.
— Твой выродок не хочет просить прощения. Всю кухню мне измазал, посмотри, в обуви зашел, скот, а не ребенок. Ты собираешься его воспитывать?
Отец подошел к ближе к сыну и спросил:
— Ты хоть понимаешь, какое ты говно? Тебе нет места на этом свете! Ты нехороший! Ты ужасный ребенок!
А мать добавила:
— Выродок, что тут скажешь.
— Просить прощения будешь?