Бозон Хиггса
Шрифт:
— Кто на меня настучал?
В Джоше я был уверен. Значит, сам суперхакер?
— На то и Разведка, чтобы я всё знал.
Значит, отец и про мои встречи с Косым знает. А чего другого было ждать? Болван я всё-таки. Тоже мне, наследник престола.
— Так что сказал Гоша? — Антон Васильевич уселся на скамью, набросил полотенце на шею.
Я остался на ногах — Олигарх не приглашает присесть, значит, разговор будет недолгий.
— Ну, ты же всё знаешь?
— Я-то знаю. Я хочу услышать твою интерпретацию.
— Я плохо понял. Вроде как с макрокалибровкой
— Угу. Это надо ещё посмотреть. Хотя набирается настораживающая статистика. Ты за вип-новостями следишь?
— Ну…
— Скажем, про инфляцию слышал? Она ведь не с экономикой полисов связана. Масса теряет свой статистический вес. А ловушки Хиггса растут.
— Куда уже им расти?
Я представил обычного хиггса, или, как их называют учёные, — ловушку Хиггса. Угольно-чёрная человекоподобная фигура размером с трехэтажный дом. Они возникают из ниоткуда, и в самых причудливых позах, отрицающих законы равновесия, плывут высоко в небе. И так же внезапно исчезают. Спонтанная визуализация — так называют это учёные. На самом деле ловушки парят над нами всё время, только видимыми делаются изредка.
— В том-то и дело, сын, в том-то и дело. Ничего, выкрутились же мы тогда! — произнёс он с внезапным ожесточением. — И теперь выкрутимся. Должны. Голимый коллайдер!
Отец никогда не ругался, ни на кого не повышал голоса. Он считал, что хватит с окружающих и того, что они целиком от него зависят. Его вообще трудно было вывести из себя: когда-то он успел проститься с тем, что было его жизнью. Когда-то ушло и пропало всё — его жизнь, жизнь его близких, сгинула вся цивилизация.
Мне стало жалко отца. Совсем останется один.
Отец улыбнулся.
— Не бойся, Олег. У Роберта есть идеи.
Роберт Эф Каст — друг отца, руководитель научного центра, нобелевский лауреат. Отец моего друга Джоша. И Дженифер.
— Иногда мне кажется, что он знает всё, — сказал отец, — даже то, чего знать никому не нужно.
Мы спустились в его кабинет, где нас уже ждал Роберт. Сидел у окна, помешивал ложечкой чай и рассеянно смотрел в окно на залив.
— Боб, Сибиряк полагает, что скоро наступит всецелый конец, — сказал отец.
— Оптимистично. По мне, мы в этом всецелом конце и обитаем. Доброе утро, Олег. — Он всегда так произносил мое имя, с ударением на «о». — Какой у тебя сейчас индекс?
— Пятьдесят шесть, — обреченно ответил я.
Отец странно на меня глянул — отчего-то по коже пробежали мурашки, — положил руку мне на плечо.
— Ничего, сынок.
Какие-то колокольчики зазвенели в моей башке, и тут до меня дошло: никогда Антон Васильевич не называл меня «сынок». Только сыном или по имени.
— Так что, Боб, у нас имеется рецепт лечения?
Роберт поднялся, отставил чашку.
— Рецепт имеется. Машина времени.
— Однозвенную Карту можно пропустить через машину?
— Само собой, можно. Что я могу сказать? Если временная подстройка операторов не поможет, тогда…
— Тогда я приму решение.
Что было в его взгляде? Никогда так странно
— Забирай парня.
И уже когда мы с Робертом Филипповичем выходили, произнёс:
— А чтобы ты не питал иллюзий, — и голос и взгляд его вмиг сделались прежними, — настучал на тебя, как ты выражаешься, именно твой друг. И это — правильно.
Учёный
Машина времени, как называли это секретнейшее устройство отец с Робертом, находится, я знал, в самом низу нашего дома, на минус одиннадцатом этаже. Чем глубже, тем надёжней. Даже рейтинг вещи повышается. Ещё надёжнее прятать в пирамиде. Рейтинг от этого не растёт, но и хиггсы почему-то из пирамиды ничего забрать не могут. Висят тёмным вихрем над её вершиной, и только.
Рейтинг… У каждой вещи свой рейтинг, или, как называют это учёные, Индекс привязки. Его величина определяет для каждой вещи вероятность потери массы. Он складывается из того, насколько вещь ценна и насколько необходима. На обычных Картах есть только одна — относительная — шкала, в единицах грамм-эквивалента. Шкала рейтинга вещи. Учёные из Академа всё пересчитывают рейтинги на своих Картах в абсолютных единицах. Или бегают к хакерам, чтобы те «вбили» в Карту абсолютную шкалу Индекса. Смешные. Прав отец, лучше многого не знать. Вот будь у меня только относительная шкала, я бы ни за что не узнал, насколько плохи мои дела. Прожил бы нормально оставшиеся дни… неужели это мои последние дни? Нет, и ещё раз нет. Отец же пообещал. У него всегда есть спасительное решение. Иначе бы он не стал тем, кем стал.
Так просто в личный технологический модуль Антона Васильевича не попадёшь. Я, если честно, не был ни разу. Но, сосканировав электронный образ Карты Роберта Филипповича, автоматика отворила входы и на нижний этаж, и в секцию, и в саму лабораторию «точной синхронизации».
Роберт Филиппович присел за столом-пультом. За спиной его мерцали разноцветьем оптоволоконные панели.
— Садись, Олег. Энтони спрашивает, есть ли рецепт. Когда-то всё было правильно. Мы заболевали, шли к врачу. Теперь у всех «болезнь Хиггса», и идти не к кому.
Что-то о такой я не слыхивал. Секретное что-то?
— Это я абстрактно. — Роберт Филиппович налил из графина воды и пшикнул туда какой-то дряни. — Хлебни.
Успокоительное, наверное. А что, пускай. Ноги не держат. Я выпил залпом, не чувствуя вкуса. Сел в кресло, по телу прокатилось тепло, и стало легче. Но голова ясная. Не транк какой дешёвый для работяг, ясное дело.
— Ты, конечно, слышал об устройстве точной синхронизации Карт? — Я пожал плечами — ни о чём таком я не слышал. — О так называемой машине времени? А, неважно. Пропускать через машину однозвенную Карту ни к чему. В многозвенной Карте, которая у твоего отца, накапливается рассинхронизация привязки. Ты ведь понимаешь, от того, насколько в порядке Карта Антона Васильевича, зависит наше благополучие, жизнь сотен тысяч людей полиса?