Бозон Хиггса
Шрифт:
— Да…
— И у нас будет куча внуков. В дальнейшей жизни. Ну вот, я сказал тебе всё, что хотел сказать. Катя, какая в Москве погода?
— Хорошая… — По ее тону я слышал, как она ошеломлена.
— Ну, до встречи. Я люблю тебя.
Я выключил мобильник и сел на тахте, нашаривая ногами тапки. Фрося, белая пушистая красавица, шла мимо, высоко держа хвост. А Сережа, вошедший в комнату в конце телефонного разговора, может, в первый раз не дернул Фросю за хвост. Он стоял в нескольких шагах и внимательно смотрел на меня карими, так похожими на Катины, глазами.
— Анна Тихоновна зовет
Утром первого сентября мы простились с этой достойной женщиной. Она вручила Вадиму полиэтиленовый пакет, наполненный испеченными накануне пирожками с капустой.
— Так и не нашли вы свой Китеж, — сказала она, пожимая нам руки. — Приезжайте еще. Не забывайте Заволжье.
— Никогда не забудем, — сказал Вадим.
«Ты-то забудешь за первым же поворотом», — подумал я. А вот со мной навсегда останется этот городок, и Анна Тихоновна со своим альбомом и шитьем шляпок, и сине-серый морской простор водохранилища.
Навсегда останется плач девочки из затонувшего города.
Кажется, я всё же нашел свой Китеж.
Наш дилижанс мчался по шоссе на запад, к Москве. Вадим вел машину ровно. Слева и справа долго летели леса — сплошные темно-зеленые полосы. Потом потянулись поля, перелески, мягко освещенные солнцем. День был пленительно хорош. «Еще не всё потеряно для жизни человека на этой удивительной планете», — думал я, погружаясь в дремоту. На заднем сиденье Сережа как включил при отъезде транзисторный приемник, так и не выключал его. Негромко вещали дикторы, вступала музыка, потом снова что-то бормотали… На дорожном указателе промелькнуло слово «Вязники»…
Вдруг я насторожился. Передавали что-то ужасное.
— Сделай громче, Сережа.
— …захватили школу, — грянуло из приемника. — Группа террористов заперла в спортзале несколько сотен учеников и учителей…
— В каком это городе? — крикнул Вадим, скосив на меня взгляд.
— В Беслане, — сказал я.
Ярослав Веров
Бозон Хиггса
Двенадцатого мая две тысячи двенадцатого года в ЦЕРНЕ после недельного функционирования Большого адронного коллайдера на девяноста девяти процентах мощности внезапно вышел из строя детектор ATLAS, отвечавший за поиск «частиц массы» — скалярных бозонов Хиггса. Все попытки восстановить детектор не достигли результата. Работа ВАКа была остановлена на неопределённый срок…
Мой ламповый телевизор 1980 года изготовления утром превратился в хлам. А вечером хламом стала картина Пикассо «Философия сферы» стоимостью в двадцать лямов грамм-эквивалентов. Дело не в цене. Дело в нижнем пределе уровня жизни. На Карте жизни нижний предел сместился на целую абсолютную единицу. За сутки. А это непонятно и страшно. У Антона Васильевича за все сорок восемь лет жизни — на одну сотую сместился. В сторону увеличения.
И что с этим делать?
Сталкер
Сталкер
Особняк у Косого не то чтобы роскошный, но в Городе даунов — вполне себе достопримечательность. Правда, уже посвечивает. Ночью красиво. Гранитная статуя у входа изображает самого Косого в полный рост, в полном сталкерском облачении — в освинцованном комбезе со станнером наперевес. И призрачное это сияние из «греческих» глазниц… Жуть.
Ваня и в самом деле косой. Смотрит, кажется, куда-то в угол, а при этом — на тебя. Говорит, для сталкера очень полезное свойство. Очень, говорит, сбивает с толку противника, когда целишься в него.
Интересная жизнь у сталкеров. Ведь целый необитаемый мир вокруг, чего там только нет! Когда-нибудь обязательно напрошусь в экспедицию.
В Нижнем районе натуральной пищи не найдёшь — синтетика. У Вани же на столе яблоки-дичка, притащил оттуда. И свежайший каравай из личной пекарни Антона Васильевича. И жареный заяц. Говорит, своими руками подстрелил. И Василиса, жена Косого — спортивная девушка, блондинка, у-шу занимается. Фигура… пружина, а не девушка. Интересно, у него в каждом полисе такая Василиса? Вот и рифма случилась: в полисе Василиса.
Косой со мной очень вежлив. Антон Васильевич говорит — невоспитанные сталкеры не выживают. Одна-две экспедиции — и всё. Где речь идёт о ценах от ляма грамм-эквивалента и выше, там грубым быть нельзя. Поэтому всё по имени-отчеству и на «вы». Иван Сергеевич да Олег Антонович. Вот он мне о чудесах рассказывает и вроде бы в угол смотрит, где стоят бронзовые каминные часы. Не антиквариат, но под старину и массивные. Чрезмерно массивные. Для сталкеров в предметах главное — масса. Такие тонкие материи, как изящество, эстетика и дух старины — им чужды. Я их понимаю. Девяносто процентов жизненного времени — риск непрерывный. Где-то застрял на периферии — и пошёл массу терять. А теряется она невозвратно…
Цену Иван Сергеевич набивал в своей манере: с ужасными подробностями. Про развалины древнего города, полыхающие в ночи вампирическим кровавым свечением. Про черный скелет-дарк, что левитировал над светящимся холодным ртутным блеском диваном, удерживаемый от того, чтобы взмыть в небо, — потолка в доме-призраке не было, — лишь весом картины, которую он, Иван Сергеевич, спас от дематериализации. Цена, понятно, определялась не именем автора картины, а затраченной на экспедицию массой. Ну, понятно, и моральными издержками.