Большой игрок 2
Шрифт:
— Знаю, что он оказался магом и не совсем понимаю, почему вы сразу не остановили бой, — магистр отлетел к окну. — А ну-ка вспомни основные моменты поединка и покажи их мне. Я должен понимать, в чем была его хитрость и какие техники он использовал.
Вспомнить происходившее в бою с египтянином для меня не составляло труда — уж слишком свежи и ярки были события, едва не стоившие мне жизни. Сложнее оказалось передать картинку боя Весериусу, но маг направил меня, помог раскрыть те уголки памяти, в которые он хотел заглянуть. Затем заключил:
— Тебе повезло, мой друг. Могу точно сказать, что этот черный гандон в самом деле непростой маг. Он
— А что такое Папуа? — перебил я призрака.
География этого мира для меня во многом оставалась белым пятном. О Шиванской империи я уже слышал, и уяснил, что это по сути Индия со Шри-Ланкой и Пакистаном, Непалом и частью других земель. А вот Папуа — хрен его знает, что это и где.
— Это Австралия и все близлежащие острова, включая часть Индонезии, — пояснил Весериус. — Так вот, к твоему противнику-магу: если бы он перешел на бесконтактные удары, то ты бы никак не смог ему противостоять. Тут, видишь, пока ты достанешь такого кулаком, он тебя пять раз успеет познакомить со смертью.
— И «Камнекожа» не помогла бы? — озаботился я.
— Разумеется, нет! «Камнекожа» хороша против кинетического воздействия: удары кулаками, отчасти холодным оружием и кое-как огнестрел она отражает. А против атакующей магии стихий «Камнекожа» малополезна. Так что, мой драчливый друг, старайся не злить магов. По крайней мере, магов сильных, — он подмигнул мне и рассмеялся, будто этим утверждая свое куда более привилегированное положение.
— Весер, я к такому, мягко говоря, не привык. Я всегда мог дать сдачи, даже если на меня в драке выходили с ножом. Пойми правильно, быть беспомощным в любой заварухе, это как бы не мое. А здесь я оказался как ребенок. Причем во второй раз стал беспомощным младенцем. Первый с Сехмет и вот теперь с этим супер-негромагом. Ведь фактически его Ириэль успокоила, а не я. Сам знаешь, я часто встреваю в неприятности. И буду в них встревать — уж такая у меня натура. Поэтому прошу: научи меня твоей атакующей магии, — еще больше распалившись, я вскочил с кресла и подошел к нему. — Мне это нужно! — как можно более убедительно сказал я. — Нужно, для пользы нашего общего дела. На благо «АпПельсина»! — вот здесь я, пожалуй, сильно загнул. «АпПельсин» здесь, конечно, ни причем, но получить толковые боевые спеллы мне очень хотелось. Хотя бы какой-нибудь гребаный фаерболл, чтобы им можно было зарядить мерзавцу по еба*у, когда не дотягиваются кулаки.
— Друг мой, а что я получу взамен? У нас же взаимовыгодные отношения? — темные глаза Аль Пачино хитро посмеивались надо мной.
— У нас дружба, бля! Сам же сказал! Светлая и бескорыстная дружба! — я попытался схватить его за грудки. Разумеется, не получилось.
* * *
Анна отложила кисть. Картина, пожалуй, удалась. Если не считать некоторых деталей, то художница отразила все так, как задумывала, и замысел был раскрыт. Даже корявая надпись, оставленная Рублевым «Аппель…» органично вплеталась в полотно. Она словно стала продолжением замысла Ольховской, важным штрихом сюжета.
— Ирландец… — едва слышно произнесла баронесса. В ее голосе угадывалось едва заметное страдание.
Не отрывая взгляда от картины, Ольховская вытряхнула
Щелкнула зажигалка, оранжевый огонек вырвался из стального углубления и лизнул кончик сигареты. По комнате поплыл ароматный дым с нотками лаванды и жасмина. По сигарете, поднесенной к губам, Ольховская заметила, что у нее дрожит рука, и выругалась на польском.
— Как же быть с тобой? Как быть?! — произнесла баронесса, глядя на полотно, по-прежнему размещенное на мольберте.
Художницу снова посетил порыв: макнуть кисть в черную краску и со злостью замазать ей лицо пана «Аппельсина». Покрыть черными как ночь мазками его всего, и все, что вокруг него — превратить эту картину в совершенно черный прямоугольник. Но она не могла поступить с ирландцем, потому что он стал ей дорог. И именно этой тяжкой причине Ольховская хотела поступить с ним так! Противоречие? Глупость? Идиотизм? Но разве жизнь не состоит из бесконечной череды глупостей, ведущих нас по пути страданий?
Ольховской захотелось захныкать, как это делала она, когда была совсем маленькой девчонкой и жила еще в родовом замке, стоявшем у обрывистого берега Вислы. Охоту хныкать к пяти годам ей отбил Анджей. Она очень хотела быть похожа на брата и старалась во всем подражать ему. Анджей никогда не плакал. Казалось, во всем мире нет человека более прочного, сильного и надежного. Анна старалась быть равной ему — уж упрямства у нее хватало. И, кажется, после пяти лет, ни одна слезинка не скатилась с ее глаз, даже когда Анне было очень больно.
— Что же с тобой делать, чертов ирландец? — снова задалась она вопросом, понимая, что закрасить образ Рублева на картине она не сможет. Уж тем более черной краской! Надо признать, сделать такой шаг — это был глупый порыв.
Рублев вошел в ее жизнь — туда, куда она никого не хотела пускать. Она даже обещала себе, что там, в святая святых ее сердца, больше никого никогда не будет. Тихомиров, Лазарь Елисеевич, виконт Лоцерс и некоторые другие, которые иногда оказывались рядом и всячески старались добиться ее расположения и кое-чего большего, Ольховскую не беспокоили. Ведь они просто существовали рядом и мало чем нарушали ее сердечный покой. Она могла шутить и играть с ними, но при этом никто из них не мог переступить ту грань, которую Анна провела. А вот Рублев смог, и этим он ее очень беспокоил.
Она чувствовала, что все получается не так, как ей того бы хотелось. Чувствовала это так же верно и полно, как ощущение от дыма сигареты, густо наполнившего ее легкие после слишком жадной затяжки. Признак того, что Рублев перешел проведенную ей грань проявился сегодня, когда Самгина с неожиданным нахальством дала понять, что ее отношения с Сашей еще не закончены. Отвечать ей Анна сочла ниже своего достоинства, но баронессу это неожиданно зацепило. Тронуло так, что даже испортилось ее настроение. Ольховская понимала: то, что переживала она, есть нечто большее, чем обычный эгоизм, свойственный любой самке, любой суке — себя она не стеснялась причислять к сукам, и даже немного гордилась этим.