Большой игрок 2
Шрифт:
Глава 12
Я раскололся
В записке, оставленной баронессой, я прочитал вот такой возмущенный текст:
«Ненавижу тебя, ирландец! Я даже кофе сварила нам двоим! Еще ни один мужчина меня так не подводил! Тебе же нужно было в редакцию, не мне! Как дура вчера писала статьи для тебя и твоего кислого „АпПельсина“! Провозилась до полуночи! В общем, ищи меня теперь, где сможешь найти! Попробуй заслужить мою милость! Имей ввиду, „Макс“ не дает осечек, а патроны
Ниже, после неширокого разрыва строк художница коряво дописала, видно в еще большей спешке, чем сердитые слова выше:
«На моей картине кто-то написал „Ап-Пель…“. Тебе придется ответить, что это значит и как там появилась эта надпись! И еще раз, если до тебя не дошло сразу: я тебя ненавижу!»
— А я тебя люблю! Моя прелесть… — произнес я вслух и сухими, распухшими губами поцеловал листок бумаги.
— Повтори это еще раз, — услышал я за спиной голос с польским акцентом.
Не поворачиваясь, я повторил:
— Я тебя люблю!
— Ты самый большой лжец из всех лживых мужчин! Руки вверх! «Макс» заряжен, курок взведен! — похоже, она в самом деле ткнула стволом мне между лопаток.
— Да, ваша милость, — с готовностью и удовольствием ответил я. Мои руки очень медленно пошли в гору — не хотелось, чтобы от резкого движения манжеты камзола сползли вниз и обнажили стальные браслеты. Те самые, что оставил мне в наследство Весериус. Они бы вызвали много несвоевременных вопросов у баронессы.
— Открывай дверь и шагай к моей квартире! — распорядилась госпожа-опасность.
— Как прикажете! А можно руки опустить? — спросил я. — Иначе как с дверью?
— Только одну! — Ольховская еще раз больно ткнула меня межу лопаток.
— У меня к тебе очень много вопросов! — известила полячка, когда мы почти добрались до ее квартиры.
— А кофе… Ты же сваришь свой вкусный кофе нам двоим? — я повернулся у ее двери, когда баронесса зазвенела ключами.
— Курва мачь! — тут она впервые увидела мое лицо и задрожала от смеха. — Куда с большим удовольствием я угостила бы кофе человека, который это с тобой сделал!
Я не стал ей говорить, что этого человека нет среди живых и имя его Весериус. Аня открыла дверь, вполне гостеприимно впуская меня. Ее настроение решительно поменялось. Вероятно, художница сочла, что своим молчанием я выражаю обиду и мягче сказала:
— Рассказывай, пан Аппельсин, что с тобой вчера случилось. Как я догадываюсь, не явиться ко мне в назначенный час у тебя имелись очень уважительные причины.
— Более чем. И еще вот это! — теперь я, как бы дополняя картину, поднял оба рукава, являя полицейские наручники на запястьях, к счастью, не сцепленные между собой.
— Мне нравится! — еще больше развеселилась Ольховская. — Правда, тебе идет! Жаль, что я увидела это лишь сегодня. Явись ты такой вчера, и эти милые детали могли сделать твой образ на моей картине более полным. Это был бы шедевр, пан Аппельсин! Я бы так и назвала это полотно! Гинзбург умолял бы меня его продать!
— Ты говоришь про тот самый образ, который рисовала вчера, одетая в белые кружевные трусики? Между прочим… — я прошел
Вспомнив о Сехмет, я остановился. Черт! По спине пошел холодок. Я подумал: а что, если эта сущность сейчас затаилась где-то здесь, в статуе или рядом. Ведь я сейчас не могу видеть происходящего на тонком плане! Если она набросится на меня, быть может, я даже не почувствую ее когтей и зубов, в то время как огненная львица будет трепать мою энергетическую оболочку, лишая меня жизненных сил.
Приглядываясь к статуе, я замер и даже не услышал вопроса баронессы.
— Эй, что с тобой, Аппельсин? — Анна слегка ткнула меня пальцем. — Поясни, я жду!
— Что пояснить? — прислушиваясь к себе и все еще опасаясь атаки потустороннего существа, я повернулся к художнице.
Нет, я никогда не считался трусом. Напротив, среди друзей я слыл излишне безбашенным. Но одно дело, когда опасность явная, она перед тобой и ты можешь хоть что-то предпринять, и другое, когда ты сталкиваешься с неведомым, тихим убийцей.
— Что означают твои слова! Причем здесь моя картина? И кстати, как эта надпись появилась здесь? — Ольховская подошла к мольберту взяла засохшую кисточку и указала на оставленную мной надпись. — У тебя есть версии? Посмотри на меня, ирландец! Честно! В глаза!
Я посмотрел. Ее красивые бедно-голубые глазки с крупными зрачками пристально изучали меня.
— Версии есть, ваша милость. Кстати, как насчет Сехмет? Она сыта? Ты баловала ее сегодня куриной лапкой? — шутя полюбопытствовал я, хотя такая шутка для меня была так себе шуткой.
— Боишься? Это очень разумно с твоей стороны. Владычица Пустыни никого не тронет, если я того не пожелаю, так что расслабься. Что за версии? В самом деле, история очень странная. У меня такое ощущение, будто в этом замешан ты. Да и кто еще мог написать это! — Ольховская ткнула кистью в недописанной мной слово на своем шедевре.
— Ань, это написал я. Могу даже сказать в чем ты была одета, когда рисовала это…
— Ты врешь! — перебила она меня. — Насчет белых трусиков мог просто угадать — днем на мне были такие же!
— А как насчет того, что ты так забавно вертела головой: «Кто здесь?», «Кто здесь?». А потом с перепуга спустила свою Сехмет! — не удержавшись сообщил я. Изначально я хотел поводить баронессу за нос, подольше поиграть в интригу, но вот так — сказал, что сказал, еще больше раздразнив ее.
— Чертов ирландец! Как это может быть?! — она пошла на меня, выставив точно нож острый конец кисти. — И не со страху! Я ничего не боюсь! Но терпеть не могу, когда кто-то без разрешения вторгается на мою территорию!