Богиня песков
Шрифт:
Он казался огромным, величественным, непобедимым. Он и был таким – ведь победа не может принадлежать только человеку. Если бог идет с войском, победа всегда принадлежит богу.
Но разве мы не сражались? Разве мы сами не сражались, господин?..
И тогда оруженосец улыбнулся в ответ.
– Видишь луну? – спросил его великий. Голос великого был, как гром. Или это так только казалось.
Он поднял голову, чтобы посмотреть снизу вверх. Прежний Тайлем был почти одного с ним роста.
– Какая луна, господин? Где?
– Ты
– Не вижу – тихо сказал он. – Простите. Я не вижу луны.
Лицо Тайлема превратилось в каменную маску.
– А если я прикажу тебе увидеть луну?
Оруженосцу было очень страшно.
Он облизнул пересохшие губы, зажмурился и ответил:
– Сэиланн велит нам говорить правду. Так… так проще. Я ничего не вижу по приказу. Если ты прикажешь, но луны не будет – я не увижу твоей луны.
Какое-то время он не слышал ничего. Потом зашуршали шаги по песку: шшорх… шшш…
Хруст. Шшшш… Шшш… Он вслушивался.
Он открыл глаза.
Гобеленовой тканью расстилался песок, испятнанный кровью. Над склоном холма желтый и коричневый цвета переходили в синий. Тайлем медленно удалялся, поднимаясь на холм, и меч в его руке был направлен острием вниз.
Оруженосец сел на песок, вытер лицо и заплакал. Человека остановить легче в тысячу раз. Господина – в сто раз легче. Но кто он такой, чтобы остановить бога?.. О, конечно, служить человеку было бы много проще, много проще!..
А Тайлем шагал и шагал, поднимаясь на холм, с которого вражеский полководец озирал окрестности перед боем.
Время текло ужасно медленно, и каждый его шаг вмещал поток, который уходил в песок: он проливался весь, до капли. Этим нельзя было пренебречь. Он видел с холма, как его главы, собирая остатки победившей армии, скликали своих товарищей, те плакали по мертвым, разжигали костры, поднимали флаги, собирались в завтрашнюю дорогу и разбивали лагерь, чтобы закончить все, что должно было закончить – а он шел, шел медленно, и важен был каждый шаг, ведь иначе не поднимешься по склону такого холма.
Он пробивался к вершине.
Так пробивается к свету семя, как расцветает ядовитый цветок в дождевом лесу, как поднимает голову огромная змея, охотясь. И наконец он поднялся и застыл, как статуя, отлитая из чистого серебра, настоящего серебра с примесью крови.
«Опусти меч» – сказал ему кто-то внутри. – «Опусти. Ты можешь больше».
Он растерянно опустил меч, но продолжал сжимать рукоять. Все было так, как нужно. Мир лежал у его ног, и все, что он видел – это далекий горизонт, пустыню, заполненную мертвыми телами, и такую же фигуру вдалеке – там стояла богиня, простирая руки к небу.
Еще шаг, и он уничтожит ее.
Пустыня была расчерчена на клетки. Он и богиня были разного цвета. Они и так были разного цвета: он – светлокожий, почти серебряный, а она – темная, золотая. Его цвет пыталось изменить солнце,
Сейчас он понимал, что это неправильно. На свете есть только один цвет.
Оставалось сделать один шаг, длинный шаг, который займет всего месяц – правой его рукой стало бы войско, движущей силой – ветер, а копьем – молния. Поглотив богиню, он овладел бы силой молний. Сражаясь с ней, он испытал бы великое наслаждение. Соединяясь с ней…
Да! Великое наслаждение… Но, неспешно подумав, он выбрал сразиться, а не соединиться в любви. И все-таки что-то было не так. Он по-прежнему не мог выпустить меч.
Под левой рукой, прижатой к груди, что-то зашуршало, запросилось наружу из-под пробитого доспеха. Он ухватил это, шуршащее, мешающее, и поднес к глазам. Это был обрывок письма, испачканный обрывок.
Он не помнил, что такое письмо, но остатки человеческой памяти подсказали ему: важно. Прежде чем начать путь к великой войне и великому единению сил, нужно понять, почему тот, кем он был раньше, сунул под доспех этот листок.
Он рассмотрел обрывок. Строки… Буквы… Непонятные, чужие буквы. И тогда он проник глубже. Память бумаги хранила голоса, искры, какие-то прикосновения, тишину и тепло. Он с удивлением следил за движениями собственных рук, гладивших ненужный кусок тончайшей бумаги.
Это живет внутри меня? Это часть меня?
Нет.
«Кто это?» спросил голос в его голове. «Скажи, кто это?»
И тот же голос ответил, неуверенно, как отвечал оруженосец:
«Это я»…
Время пришло к нему все, целиком, и уместилось в нем до конца. Он понял.
Он широко раскинул руки, озирая мертвое поле.
Мертвых заносило песком, и он видел, как их тела иссохли, превращаясь в песок, а глаза превратились в драгоценные камни, блестящие в лунном свете. Струны мира проходили насквозь, задевая их хрупкие ребра. Их скелеты заносило светом, и жалобные голоса мертвых исчезали высоко вверху, там, где была луна.
И пустыня стала по-настоящему пустой, и далеко-далеко впереди, за тысячу великанских шагов, он увидел маленький черный силуэт Эммале – она шла к нему, поддерживая большой живот, и за ней оставались две цепочки маленьких, черных следов – ее и ее ребенка.
В волосах мертвых шелестел ветер.
Он запрокинул голову и закричал, опять становясь собой;
– Мир не смеет постичь меня! Мир не смеет постичь меня-а!
55
Сэхра опять ходил по пустыне один и рассказывал племенам истории, увиденные во сне. А когда он пришел, лицо его почернело, щеки ввалились, и ногу старик приволакивал, все не мог поднять ее до конца.
Но он по-прежнему смеялся, встречая бегущих детей, обнимал каждого, кто хотел его приветствовать, а потом сел у большого костра и начал загадывать загадки.