Богиня песков
Шрифт:
Он виновато склонил голову.
– Прощайте…
Он смотрел, как паланкин, качаясь, исчезает за поворотом.
Паланкин сопровождал эскорт из пятидесяти человек. Вслед за ним потянулась вереница повозок, похожих на караван жадного торговца. Он печально вздохнул и отошел с дороги.
Не хватало еще столкнуться с каким-нибудь возчиком, который обольет его потоком ругани, сводящим на нет все светлые воспоминания. Впрочем, бывает и такое.
– Стой! Ах ты…
Он отшатнулся. Захлопал тент, тяжело ступили когтистые лапы. Над его головой возникла огромная морда рлеи.
– Бедняга… –
Изумленный возчик моргнул, потом схватил кнут, хлестнул рептилий и поехал догонять караван, не сказав ни единого слова.
Неприятности начались на следующий день. Негласный запрет бродить по улицам столицы действовал на него, как красная тряпка, и он, следуя совету Арады, вырвался на прогулку вместе с пятью молодыми людьми, двое из которых были ему известны.
На прогулке случилась дуэль, на которой ему предложено было стать секундантом. Ночь он просидел в ожидании указа о заключении в тюрьму, но в письме было сказано иное: домашний арест на месяц. Из башни не выходить.
Понимая, что это, скорее всего, конец, он отправил отчет начальству и сел вырезать шахматные фигуры.
Но это было еще не все: вскоре его вызвали на аудиенцию к Его священному величеству, который сыграл с ним на большой доске, ни о чем не спросил, а после партии велел убираться вон. Стража подошла, не дожидаясь приказа, и встала за спиной, и он знал, что это значит.
На пороге его попросили обернуться, и он обернулся.
В малый зал вкатывали постамент, на котором стоял механический человек – бронзовое туловище и руки, латунная голова. Постамент подкатили к столу, и механизм начал медленно наклоняться, занося руку над доской. Его священное величество улыбнулся, подошел к доске и сделал первый ход.
– Видите – сказал он. – Вряд ли вы незаменимы.
– Подумайте, кто еще незаменим – пожал плечами Таскат, думая, что стесняться нечего, если казнить будут не завтра, а сегодня. – Подумайте, если сумеете.
– Вон – кивнул император. – Выйди вон.
И ничего не случилось: он просто вышел впереди свиты, провожаемый взглядами мстительных придворных. Он шел вперед так настойчиво, что стража постепенно отстала на десяток шагов, и добрался до дома, никем не преследуемый: насколько он понял по тому, что его не стали догонять солдаты, и он пока жив – приказа все-таки не было. Он не знал, когда император передумал – может быть, в тот момент, когда проиграл последнюю партию?
Через неделю ему опять разрешили передвигаться по кварталу, через две – по городу. Популярность его как игрока и диковинки не уменьшилась – по крайней мере, приятели оставались все те же. Многие вполголоса восхищались его смелостью. Можно было подумать – пронесло, но слишком часто мимо судачащей компании гостей на балу проходил слуга с подносом, на котором лежал красный паутинный шнурок или кинжал, и слишком часто исчезали удачливые и красивые герои сплетен. Дворец пожирал сам себя.
Для какой роли его готовят? – размышлял Таскат. – Почему?
Он начал опять появляться на приемах, чтобы не терять нить событий, и многие дамы намекали ему, что не прочь занять при нем освободившееся
Иногда на праздниках и прочих назидательных мероприятиях, ставших особенно грустными для всех, кто чувствовал себя дичью, раздавали утренние и вечерние выпуски «Общей газеты». Ничего особенно интересного для него там не было: разве что список мест, в которых положено быть. Теперь приверженцы чистой науки выпускали какой-то свой листок, где сверху стоял витиеватый синий оттиск:
«Империя дала тебе жизнь. Никогда не забывай этого!»
53
Солнце было в самом зените, а они стояли над развалинами арки.
Место оказалось в точности таким, каким его представляла Сэиланн. По бокам от огромного плоского камня, занесенного песком, были остатки двух стен, а рядом – еще. Под камнем была пустота, уходящая глубоко вниз. Она закрыла глаза и представила, каким было погребенное здание – от большого подземного купола над великим камнем, на котором разжигался огонь, до входа с его ступенями, расходившимися полукругом.
– Здесь – сказала она. – Отдохните и начнете копать, чтобы я могла войти. Дальше я пройду сама, но начать должны вы.
Пройти вниз она смогла только через несколько мерок. Все было не так просто – эти люди уже раскапывали раньше разрушенные здания и знали, что и через какое время может обвалиться, а богиня, увы, могла только сдвинуть камни и песок, а не мгновенно перенять чужой опыт. Но из подземелья она вышла сама, оставив пока нерасчищенным подземный лабиринт, и вынесла оттуда большой прозрачный кристалл, который нужно было хранить при себе, как великую драгоценность. Он и был драгоценностью – вся память о сэи, зажигавших здесь огонь, осталась в нем.
Великий камень, тот, на котором разжигали огонь, никуда двигаться не захотел. На нем держалась вся постройка, изъеденная трещинами, и даже нерушимая скала, в которой были вырублены самые давние пещеры, зависела от него.
К вечеру было что-то сделано. Сэиланн присвистнула сквозь зубы и объявила ночлег.
Теперь они нашли такую стоянку, на которой можно было оставаться надолго. Очень надолго.
Тайлем сидел с богиней в ее шатре, потому что она устала, и рассказывал ей, как живут благородные, потому что ей было интересно. Никаких других причин для действий, кроме «интересно» и «нужно», богиня не признавала. За два года Тайлем уже начал к этому привыкать.
– Почему высоким господам нужно строить башни? – спрашивала сэи, рисуя палочкой на полу.
– Потому что туда может ударить молния. Тогда тот, к кому придет молния, станет избранником твоего супруга, богиня.
– Уж точно не моим – фыркнула Сэиланн. – Кто может быть таким дураком, чтобы специально желать быть убитым молнией?
– Тот, кто хочет видеть тебя вживую… – вздохнул Тайлем. – А еще тот, кто желает, чтобы его считали равным богам.
Сэиланн почувствовала неловкость и перевела разговор на другую тему, чего никогда не сделала бы даже с Эммале.