Blue valentine
Шрифт:
Лишь после их ухода Захар вернулся к столу — не хотелось упускать случая выпить, а там и метро закрылось.
А днем звонок в дверь. Захар открыл. Там стояла та, о которой он так много думал. Как он к ней относится? Он сам не знал. Много думать еще не значит любить. Какой-то избыток чувственности толкал его интересоваться другими женщинами.
Он мог сказать начистоту. Он не верил в их близость, очень часто он совсем не понимал ее. Общего и разного между ними было примерно поровну. И все же он думал о ней, словно пытался постичь математическую задачу. Любить
А так — хорошо. Только немного скучно.
Обогатил ли его этот опыт? Он был не готов говорить об этом в абстрактных категориях и заниматься сим эксгибиционизмом. Старый спор Шаламова с Солженицыным: дает ли зона что-нибудь человеку или не дает ничего, кроме вечного ужаса? Достоевский считал, что страдания углубляют. Захар действительно узнал для себя много нового. Но какие-то стороны его души закрылись. Он стал взрослее, но и равнодушнее к жизни. К тому же самому искусству. Он очерствел — во всем, в чем не стал сентиментальнее. И он выбрал землю, а не эмпиреи. Лучше он останется с живыми людьми, чем с эйдосами.
И еще об опыте. Личный опыт заставил Оксану сделать великое открытие в достоевсковедении. Князь Мышкин — отрицательный герой. Он поступил, как негодяй, разбив жизнь двум женщинам. Он обманул их обеих, он кисель, а не мужчина, он не выполнил своего единственного долга — принять решение, сделать выбор, хотя бы выбор Софи… Лучше бы ему было покончить с собой!
Услышав это, Захар перестал спорить и замолчал. Он понял, о чем на самом деле шла речь. Выбор не сделал совсем другой человек. И удостоился в конце концов ненависти — когда выбор сделала женщина.
Его лишь заинтересовала хронология. До каких пор Оксана ожидала выбора? Очевидно, гораздо позже декларированного ее решения (“отказа от счастья”). Гораздо позже официального выхода из игры друга, заверенного рукопожатием. Захар спросил ее, что было бы, если бы его выбор был “положительным”? Она сказала, что не знает. Знала, конечно, щадила. Мешал ли он этому выбору? Или способствовал отказу от него? Потворствовал слабости? Да, ведь ответственность возросла. Хотя, скорее всего, с выбором были бы задержки и без Захара. Оксана с этим согласилась.
На самом деле, Захар был не готов судить его так строго. Он не знал, что сделал бы на его месте. Сказать женщине, которую ты соблазнил, отбил от мужа, испортил жизнь — извини, ничего не получилось, давай расстанемся друзьями… Он, возможно, считал это большей жестокостью, чем откровенность. Не так смотрит женщина. Для нее нет ничего ужаснее неопределенности. Она не может ждать долго. Ее или любят или нет, или берут или нет. И она либо любит, либо ненавидит. Слепота и абстрактный гуманизм
А еще — Захар перестал думать о других женщинах. Жизнь — очень строгая вещь. И женщина — очень дорогая вещь. Все шаги нашей жизни предельно ответственны. Не обещайте деве юной… Донесите хотя бы то, что можете донести.
В интересе к той или иной женщине — тяга к экспансии, как у Британской империи. Кроме того — способ держать себя в форме, как спортсмен, подвергаясь оценке арбитра свободного и прекрасного, мастерицы создания облика, способного заколдовать и ранить насмерть.
Захар искал себе оправданий.
Он поехал к Даше — пополнить исчерпавшиеся видеозапасы. У метро он купил розу. Они пили кофе и рассуждали о высоких материях. Это было интересно, она его вдохновляла. На ней он опробовал свою новую точку зрения на мир. Она была способна понять Захара, она была готова следовать этому вычурному мыслепотоку. Более того, это была ее любимая стихия. В эти вечера она была доступна и сердечна. Вероятно, ей тоже нравилась его новая позиция. В ее жизни попадались лишь яркие эгоисты или тусклые альтруисты. Ни те ни другие ее не устраивали. А Захар еще не до конца растерял свой ум, но не говорил о своих планах, не вставал в гордую позу осуществляющегося гения. Он говорил о детях, любви и измене, о взаимоотношениях двух людей, что близко всякой женщине.
Между ними почти не осталось дистанции, и лишь боязнь банальности останавливала его. Когда-то славный боец, казалась ему не по зубам. Теперь была просто женщина. Они словно проскочили момент, когда могла быть любовь, породив доверчивость и откровенность, будто у них и правда что-то было.
Но через несколько дней, когда он возвращал кассеты, он застал в квартире Рустама и Лизку. Захар затеял с Рустамом какой-то искусствоведческий спор. Вдруг Даша, похвалив его эрудицию в кино (недавно приобретенную), вильнула спинкой:
— Ну, вы тут общайтесь, а я пойду отдохну.
Он из вежливости еще какое-то время беседовал с Рустамом, все ожидая, что она вернется. Он не мог понять ее: она же знала, что Захар приехал к ней? Зачем эта демонстрация: необъяснимый женский каприз, или желание видеть его было и вправду не слишком сильным? Ну, что ж, он ведь знал, что она такая! В совершенно ясном для него теперь мире она была — последний непросветленный пункт, в котором его поведение было непоследовательно и не до конца мужественно. Не то что он не понимал ее, он не понимал себя.
Дома Захар вспомнил другую Оксану. Оксану их первых лет (или месяцев), которую так безумно любил. По которой так тосковал. С длинными волосами, с вечным запахом детского белья, тоненькую, в рыжем свитерке. Бесконечно нежную… Их принимали тогда за брата и сестру. Наверное, это хороший признак в самом начале пути.
Что с ней случилось, когда она изменилась? Давным давно она была другая. Теперешняя (которую он тоже любил, может быть, не как, а по — по причине безумия). Он спускался на много лет вглубь. И находил год, последний год перед тем, как она повзрослела (а он нет).