Blue valentine
Шрифт:
…Ему не сиделось дома, все валилось из рук. Он плюнул и поехал к своему ближайшему другу и соседу.
Он нашел Лёшу на заднем крыльце с неизменной сигаретой в руке, медитативно смотрящим в лес. Лето скоро кончится, а он ни разу еще не купался…
— Я был в Москве, — сказал Лёша, лежа на прибрежном песке Учинского водохранилища, — заходил к Оксане… Почему вы все время ссоритесь? Она такая замечательная женщина.
— Это точно, замечательная, — согласился Захар и поменял тему. Или надо было говорить все или ничего. “Все время ссоритесь…” — вот этого он не мог позволить
Женщины с развевающимися юбками и волосами: вдоль дорог, на мотоцикле, на пляже… Волновали в эти жаркие дни. Волновала реальность их бытия, их напряженная форма, их яркость, свежесть, легкость… Не видя — он не думал о них. Думая — ловил себя на том, что попадал в обычную мужскую ловушку — отделяя “женщину” от “человека”. А человек — это одновременно и “лучше” и “хуже”. Это обыденность и духовная сложность. А скорее всего простота. Это и ужасно. Еще хуже, чем физическое пресыщение, наступающее за известным процессом.
В больнице Оксане сделали укол и сказали:
— Посидите пять минут. — И ушли смотреть сосиски. Одна врач другой:
— Если хорошие — тоже куплю. Мама с дачи приезжает.
Присоединилась нянечка:
— А я вчера язык купила.
— Сварила?
— Да нет, готовый, в банке.
— Ну да, буду я покупать такую дороговизну! — ужаснулась расточительности врачиха.
Одну из подруг позвали к телефону. Две другие ушли следом за компанию. Слухи о безболезненности в платной поликлинике оказались преувеличены: Оксана ничего не чувствовала — кроме боли обезболивающего укола.
Странно, два или три месяца назад она называла Захара убийцей, уверяла, что сама бы никогда не сделала этого и не сделает впредь. И так легко пошла на это теперь. “Испуганный в тиши своих путей, Я вспоминаю, что, ненужный атом, Я не имел от женщины детей…” — и, наверное, никогда не будет иметь.
Зачем они это сделали? Не было сил, оба были измотаны. К тому же — прогнозы врачей: он все равно не смог бы родиться — какие-то дефекты внутреннего устройства Оксаны. Он по существу уже был мертв.
Захар перечитал несколько своих старых вещей. Неожиданно понравилось — больше, чем когда их писал. И при этом он знал, что больше к этому не вернется.
Даша спросила: почему он перестал писать? Захар не смог не пожаловаться: итак обвинен в невыполнении обещаний. На самом деле — это было далеко не все.
Литература не помогла ему, когда было совсем плохо. Никто не вспомнил о нем, никто не поинтересовался, что случилось? Нет, лучше забивать гвозди, пилить и видеть, что что-то реально происходит, в пустом воздухе возникает дом. Выжечь из себя всю чушь: баб всех этих, писак, кривляющихся словами…
По редкости случая вез не он, а его. И, пронзая ночи тень, Захар следил печальные окрестности. Сгустившийся туман создавал иллюзию моря за ближайшим перелеском. Как было бы славно очутиться теперь на море. Шум волн, луна, трепет напоенного ладаном воздуха, экзотические клешни пальм… Он представил себя сидящим на теплой гальке у моря и мечтающего о… подмосковной дачке, жарком из грибов. Не дай Бог, очутившись в чужих изумительных краях, вспомнить об этом — и не мочь вернуться. Вспомнить
Да, однако, хуже, чем сифилис… К тому же, здоровье так хреново, и не мешало б подлечить легкие. У теплых морей.
XV. Последнее танго в Париже
Они лежали в темной комнате, скрестив голые ноги, чистые, вымытые, благоухающие. На чистых простынях. И не двигались. Ничего не хотели. Они так устали. От этой жизни, от этого опыта, этих мыслей. От себя. “…Но у нас ничего не осталось чтобы умереть; иди ко мне моя радость давай поспим…”
Она была ласкова, она льнула к нему. Ему казалось, она никогда его так не любила. Если это любовь. Он ничему не верил. Движения были нервны, мысли и настроения скакали, как блохи. Болели глаза. Взвинченность, переходящая в отчаяние. Сверх меры и необъяснимо. Не дай мне Бог сойти с ума, в который раз думал Захар. Подозрительный интерес к огнестрельному оружию — еще со времен Жени.
…Скука, высокомерие, суперменство, самодовольный нарциссизм, наивная уверенность в себе, тщеславная убежденность в таланте… Надо что-то очень потерять, потерять навсегда, необратимо, чтобы научиться доверять, любить и смиряться перед существованием. Радоваться живому человеку, находящемуся рядом с тобой. Отвечать за него, а не за внесение твоего имени в скрижали истории.
Однако, если в мире много всего, то чего огорчаться потере одного человека? А если мир беден, то как ему радоваться? В нем много твоего чужого. И очень мало твоего твоего. Того, с кем можно жить год за годом и не исчерпать взаимного интереса. Кому можно верить.
…Даже теперь. Хотя никогда уже не назовет ее своей и не разобьет эту стену.
А она рассказывала свежайший анекдот из своей жизни. На радио пришел человек:
— Я поэт, моя фамилия Краско. Я написал уже пять книг.
— Как Моисей?
Старый быт просачивается в легкие запахом несуществующих кошек. Этот запах лежит на всем, словно лунная пыль. Вместе со старыми вещами он переезжает в новостройки, и Захар лежал теперь среди него в квартире оксаниной тетушки в Кунцево, к которой они приехали на день рождения, и не мог заснуть.
Не то, чтобы он напился. Хуже всего, что он почти и не пил: он ушел в соседнюю комнату и читал. За дверью пели песни под гитару, вспоминая не так давно ушедшую молодость. Странно, думал он оттуда, кажется, это все интеллигентные люди, но почему они поют такую дрянь — и радуются чему-то! И говорят о рыбалке и каких-то путешествиях. И только об им одним известных знакомых. Они уже давно забыли и тетушку, и Митю, ради которых собрались, и пользовались случаем показать, какие они рубахи-парни и свои в доску. Был среди них человек, некоторое время назад это радио им подсуропивший, благодетель! Прирожденного меланхолика — Захар первый раз видел его веселящимся в этой жуткой компании.