Блок 11
Шрифт:
– Это то, что произошло на самом деле. Именно так была разрушена семья Элиаса. Ида исчезла, а Мириам… С того момента, как Элиас не дал мне вывезти Иду из гетто, Мириам стала его ненавидеть. Она не позволяла ему к ней даже прикасаться. Элиас для нее больше не существовал. Мириам замкнулась в себе. Она испытывала очень сильные душевные страдания. Она испытывала такие страдания, каких вынести не могла.
– А ты решил ее утешить, да? – Элиас бросил на Моше гневный взгляд, а затем отвернулся. – Смотрите! – вдруг сказал он, вытаскивая откуда-то из-под своей куртки потертую фотографию и показывая ее другим заключенным. – Это Ида.
Окружавшие Элиаса заключенные стали в нее всматриваться. С фотографии на них смотрела Ида – маленькая, милая, с длинными белокурыми косами и с грустной улыбкой обреченного человека.
– Ты безумец, – сказал Берковиц. – Ты спрятал у себя фотографию! Если об этом станет известно, тебя до смерти забьют палками. Ты подвергаешь себя бессмысленному риску!
Элиас, ничего не отвечая, лишь пожал плечами. Он держал фотографию в руке так, как будто это было нечто очень-очень хрупкое. Несколько секунд спустя он засунул ее обратно под куртку.
– Она – единственный человек в мире, который меня никогда-никогда не обманывал.
– Хватит! – сказал Отто. – Хватит уже этих мелких буржуазных драм. Мы в концлагере. Предаваться сентиментальным переживаниям по поводу нашей прежней жизни нет никакого смысла. Этой жизни больше не будет. Нам нужно думать только о том, что происходит с нами сейчас.
Яцек сделал шаг вперед.
– Хорошо, очень хорошо… А теперь давайте-ка посмотрим, кто оказался здесь, в этом бараке… «Красный треугольник», подозреваемый в том, что он предатель, еврей-торгаш, предавший лучшего друга, набожный еврей, не позволивший своей дочери спастись и тем самым толкнувший жену в объятия своего приятеля, гомосексуалист, с которым имели интимную близость многие Prominentenи который получал от них за это различные поблажки, богатый еврей-финансист, до недавнего времени имевший деловые отношения с нацистами, старый еврей, который уже вот-вот умрет…
– Не забудь про уголовника-поляка, который выслуживается перед эсэсовцами, и его помощника, который даже здесь, в этом бараке, и то уже пытался избивать других заключенных, – сказал Моше. – Получается, что подходящих кандидатов на расстрел у нас тут более чем предостаточно.
– Подождите-ка, – вмешался Берковиц. – Вы упомянули восемь человек, а нас здесь – девять. Вы забыли про него, – Берковиц кивнул в сторону блондинчика.
– И то верно, – сказал Яцек. – Думаю, уже пришло время разобраться, кто он вообще такой. Сейчас, возможно, выяснится, что в нашей компании есть и вполне приличные люди.
Они подошли к блондинчику, по-прежнему хранившему молчание, но так и не успели задать ему ни одного вопроса: дверь барака снова отворилась.
Обершарфюрер застыл, широко расставив ноги, посреди входа в прачечную.
– Комендант хочет знать, выбрали ли вы кого-нибудь, – сказал он.
– Он дал нам время до завтрашнего утра, – ответил Берковиц. – А сейчас… который сейчас час?
– Восемь.
– Почему же нам не принесли похлебку? Мы не ели ничего с сегодняшнего утра…
– Направьте по этому поводу официальную жалобу по форме WH-114. Заполните соответствующий формуляр. Его должен взять у вас соответствующий Block"altester,а у него – Lager"altester.
Обершарфюрер,
– Похлебку вы рано или поздно получите, – сказал затем он. – А сейчас нам нужно заняться кое-чем иным.
Он обернулся и подал какой-то знак солдатам, стоявшим снаружи барака.
H"aftlinge– все девять – затаили дыхание.
В просвете двери появилась ладонь – ладонь с тонкими, хрупкими, почти прозрачными пальцами. Мгновением позже стала видна вся рука – рука в полосатом рукаве. Затем…
В барак зашла женщина.
Сделав несколько шагов, она нерешительно остановилась: ее ослепил свет лампочки. Моше и Элиас побледнели.
– Мириам, – позвал Моше.
Элиас ничего сказать не решился. Нижняя челюсть у него дрожала.
Женщина стояла молча. Она была одета в слишком большую для нее полосатую униформу, более чем наполовину скрывавшую худющие ладони и ступни. Волосы ее были коротко подстрижены и топорщились неровными клочьями. Машинка парикмахера, как обычно, поработала кое-как. Под глазами у женщины виднелись темные круги, щеки запали, а глаза во ввалившихся глазных впадинах сильно выдавались вперед. Лишь легкое подрагивание век выдавало ее волнение.
– Прекрасно, прекрасно, – усмехнулся обершарфюрер. – Вы, я вижу, друг с другом знакомы. Значит, вам будет весело. Инструкции запрещают держать мужчин и женщин вместе, но на этот раз мы сделаем исключение. Если вам это не понравилось, напишите жалобу по форме КК-206. Не проронив больше ни звука, он повернулся, покинул барак и закрыл за собой дверь. H"aftlingeостались одни. Их опять стало десять.
– Мириам, – снова позвал женщину Моше, делая шаг по направлению к ней.
Мгновением позже шаг к ней сделал и Элиас, однако, осознав, что Моше его уже опередил, он резко повернулся, отошел в сторону и уставился на стену, пытаясь казаться равнодушным.
– Мириам… – повторил Моше, подходя к женщине. Та ему ничего не ответила.
Лицо Алексея расплылось в ухмылке.
– Ух ты! – сказал он. – Похоже, к нам сюда прибыла лагерная потаскушка.
Пауль, все это время хранивший молчание, вдруг с рассвирепевшим видом рявкнул:
– Ruhe, Schwein! [58]
58
Тихо, свинья! (нем)
Подскочив к Алексею, он ткнул ему пальцем в грудь и сказал:
– Я займаю посаду в германському управлінні. Якщо доторкнешся до цієї жінки ще раз, я зроблю так, що ти згориш у крематорії. Зрозумів? [59]
Алексей, побледнев, испуганно закрыл рот. Присущая ему наглость тут же куда-то улетучилась. Так ничего и не ответив, он опустил взгляд и уставился в пол. Остальные заключенные ошеломленно смотрели на эту сцену, не понимая, что происходит.
59
Я занимаю должность в германском управлении. Если дотронешься до этой женщины еще раз, я сделаю так, что ты сгоришь в крематории. Понял? (укр.)