Блицфриз
Шрифт:
— Теперь соберитесь с духом, — сурово говорит Старик. — Если кто будет ранен и не сможет идти, кончайте с собой. Лучше отправиться на небо прямиком, чем через пыточную камеру НКВД.
— Говоришь как священник, — усмехается Хайде. — Только «Аминь!» забыл.
— Я был бы не прочь оставить тебя с раной, — рычит Старик. — Любопытно было б узнать, хватит ли у тебя мужества покончить с собой! Не думаешь ли ты, что фюрер ждал от тебя именно этого?
— Нам раздавят яйца, — лаконично говорит Порта.
— С Малышом им придется потрудиться.
— Чертов НКВД такой струмент есть, — весело сообщает им Василий. — На Лубянка есть все нужный струмент, однако. Очень умный люди. Иметь все, чтобы заставить дурный немса петь хороший песня для НКВД.
Задняя часть завода в огне. Прямо в воротах стоят три большие пожарные машины, пожарники в медных касках разматывают шланги.
— Чего только не увидишь на войне! — взволнованно шепчет Малыш. — Пожарные машины мне нравятся. Лучше было б стать пожарным, чем идти в армию. Только меня не взяли бы, потому что я попал под арест за попытку поджога.
— Что же ты хотел сжечь? — с любопытством спрашивает Порта.
— Полицейский участок на Давидвахтштрассе! Эти гады схватили меня на месте преступления, когда я складывал растопку. От заключения меня спас психиатр. Сказал, что у меня пунктик относительно полицейской формы. Если б он сказал про пунктик относительно инспектора Отто-так-его-перетак-Насса, он был бы гораздо ближе к истине. Я, собственно, ничего не имею против шупо. Они делали мне много предостережений, когда меня вызывали для беседы с Отто. Недавно один приятель из Гамбурга сказал мне, что, по слухам, Насса перевели в Копенгаген. Если это так, надеюсь, датские подпольщики его прикончат. Иначе никакие они не викинги.
— Тихо ты, Малыш, — шепчет Старик. — Тебя, наверно, в Кремле слышно. Если эти ребята у ворот уловят хоть слово по-немецки, тут же откроют огонь.
— Беда с этими разными языками, — бормочет Малыш. — Вот бы все говорили по-немецки. А так русские сразу разоблачат тебя. Достаточно потребовать, чтобы ты прочел «Отче наш» на их языке, и что тогда? Конец!
— Разве коммунисты знают «Отче наш»? — спрашивает Штеге. — Он должен быть у них запрещен.
— Если даже и запрещен, то все в России его знают, — говорит Порта. — Узнают от своих бабущщек еще до того, как начинают ходить. Шлюхи под старость всегда становятся святошами.
Мы проходим через ворота строем. Всё спокойно. Походным шагом ходят и немцы, и русские.
Сержант НКВД вытягивается в струнку и козыряет Василию, который идет с «калашом» на груди сбоку колонны.
Белый луч прожектора с одной из сторожевых вышек на секунду освещает нас.
— Не обделайтесь, мальчики, — шепчет Порта. — Терпеть не могу запах дерьма!
Мимо проходит колонна русских. Командующий ею лейтенант дружески хлопает Василия по спине. Оба громко смеются.
Василий вскоре догоняет нас.
— Лейтенанта оченно довольна. Хватай большой группа бранденбурги-диверсанты. Теперь готовь их пытай, чтобы они выдавай
На большой открытой площадке стоят не меньше полутысячи новеньких Т-34, готовых к отправке на фронт.
— Может, организуем парочку, чтобы ехать к своим первым классом? — предлагает Порта.
— Неплохая мысль, — негромко отвечает Старик. — Посмотри, есть ли там боеприпасы и горючее.
Порта влезает на ближайший танк быстро, как ласка, откидывает крышку люка, кладет возле нее автомат и мгновенно исчезает внутри.
Малыш нежно проводит рукой по широким гусеницам.
— Черт возьми, ребята, вот это машина! Нам бы пару тысяч таких! Посмотрите на гусеницы! И на красивую округлую заднюю часть. Совсем как у дорогой французской шлюхи!
— С этими Т-34 Иван выиграет войну, — уверенно говорит Штеге.
— Сомневаешься в победе, — шипит потрясенный Хайде. — Я доложу куда следует. Неблагоприятно сравнивать немецкое вооружение с вооружением противника — государственная измена. Ты головой за это поплатишься.
— Кончай, Юлиус, — шепчет Малыш, — а то выдам НКВД для особой обработки.
— Там его для эксперимента скрестят с закоренелым коммунистом. Получится совершенно новая партия, — усмехается Барселона, довольный этой фантастической мыслью.
— Юлиус сымашедша, — заявляет Василий. — Мала-мала не понимай! Все политический идиот такой. Их думай только их думай правильно!
— Боеприпасов там нет, — докладывает Порта, вылезая из люка. — Горючего тоже. Юлиусу придется толкать танк до самых наших позиций!
При этой мысли все отделение усмехается.
— Твои люди как будто трусят, — злобно обращается к Старику фельдфебель-бранденбуржец. — Думаю, я сам лучше бы справился с этим заданием.
— Правильно, правильно! — говорит Порта. — Пошли отсюда!
— Тихо! За дело, — рычит Старик. — Через двадцать минут всем быть за воротами! Вы знаете время действия этих детонаторов. Первый сработает через полчаса. Пошевеливайтесь! Если нам повезет, взрыв будет такой, что услышат в Берлине!
— Может, заложить наши марципаны под танки? — спрашивает Малыш. — Тогда, по крайней мере, мы не встретим их на фронте!
— Нет, — отвечает Старик. — Мы не можем себе этого позволить. Нужно взорвать завод. Взрывать эти гробы без толку.
Какой-то рабочий что-то говорит нам.
— …б твою мать! — резко отвечает Порта, и рабочий быстро скрывается.
Я так потею от страха, что одежда липнет к телу.
Порта спокойно входит в большую трансформаторную подстанцию. Вслед ему с любопытством смотрит ефрейтор НКВД. Я наблюдаю за охранником, держа автомат наготове. Даже если мне придется стрелять, в грохоте машин этого никто не услышит. Шум такой сильный, что в голове пульсирует боль. Невероятно, что люди могут работать здесь днем и ночью, не сходя с ума.