Блицфриз

Свен Хассель

— Что там говорят по этой штуке? — с любопытством спрашивает Вольф, лицо его медленно краснеет.

— GEKADOS [88] , — лукаво улыбается Порта. — Сказать, так тебя хватит удар.

— Если ты веришь всему, что говорят по этому треклятому аппарату, ты еще глупее, чем я думал, — гневно повышает голос Вольф.

— Уплывай к своей королевской шведской демократии, — язвит Порта. — Ты надоел мне! Купи зеркало, сынок, и хорошенько в него поглядись. Сам себе опротивеешь.

88

Аббревиатура от нем. «Geheime Kommandosache» («секретно, только для командования»).
– Примеч. ред.

Вольф

угрожающе поднимается. Он похож на опасного хищника, у которого из-под носа улизнула добыча.

— Смотри, если замышляешь какую-то хитрость! Тебе, мальчик, никуда от меня не деться!

— Поосторожнее; ты, хоть и принадлежишь к расе господ, можешь лопнуть, если станешь слишком раздуваться, — говорит Порта, весело посмеиваясь. Достает колоду и начинает сдавать карты.

— Накорми его крысиным ядом, — доверительно предлагает Малыш.

— Хоть ты здоровенный и сильный, как бык, ума у тебя, как у мертворожденного теленка! — рычит Вольф, выйдя из себя. — Я могу раздавить тебя, как гниду!

— Злобный он ублюдок, так ведь? — говорит Малыш небрежным тоном и ходит с короля.

В распоряжение Старика приходит отряд бранденбуржцев в форме русских лыжников. Чуть погодя появляется невысокий, узкоглазый азиат с белозубой улыбкой. На нем форма капитана НКВД, невысокие кожаные сапоги, портупея и кобура с большим наганом. На груди он держит «Калашников», словно счастливая мать младенца.

— Василий, — представляется он, пожимая всем руки. — Клянусь Кун-цзы [89] , здесь приятно пахнуть шнапс, — восклицает он, шумно принюхиваясь. — Василий тоже любит шнапс. Что за пикник без шнапс! — Он быстро приканчивает бутылку Порты и закутывается в плащ-палатку. — К позиций коммунистов мы пойти в темноте. Лучше всего через Староданилово, там дурачки из Карабаха. С наступлений темноты они прячутся. Мы говорим: «Проверка из НКВД!» Они трусят. Карабахцы всегда под подозрений. Веди дела с изменник, торгуй сигареты.

89

Конфуцием.
– Примеч. авт.

— Любопытно, — с предвкушением говорит Порта.

— Теперь моя поспать! — говорит Василий и закутывает голову маскировочным халатом. — В два часа будить. Поведу вас на опасный дело. На большой взрыв в Москве. Потом мы бежать со всех ног!

Через полминуты он громко храпит.

— Откуда взялся этот тип? — с удивлением спрашивает Барселона.

— Его надо бы ликвидировать, — говорит Хайде, не пытаясь скрыть отвращения к Василию.

Старик разворачивает карту Москвы и начинает обсуждать нашу задачу с фельдфебелем-бранденбуржцем.

— Hals und Beinbruch! [90] — говорит оберст Хинка. Он пришел проводить нас. — Возвращайтесь живыми. Ни в коем случае не попадайте в плен в этой русской форме. Вам всем известно, как обходятся со шпионами и диверсантами.

— Когда я служил в Тридцать пятом танковом полку в Бамберге, моей обязанностью было носить воду в квартиры женатых офицеров, — треплется Порта, пока мы лежим на исходной позиции. — Строгий командир полка требовал, чтобы все офицеры выходили на плац для осмотра со своими ротами в семь часов каждое утро. В половине восьмого я нес воду в первую из квартир, где жил лейтенант Пютц из третьей роты. Обычно я кончал трахать его жену к восьми часам и нес воду в квартиру обер-лейтенанта Эрнста. Его жена оставалась довольной чуть позже половины девятого. К половине одиннадцатого я имел столько офицерских жен, что при мысли о продолжении в том же духе едва не становился гомиком. Но в два часа мне с моим маленьким другом приходилось вновь обходить квартиры. Тут я ублажал жену майора Линковски, очень набожную женщину. Ее мужа временно перевели к нам из Первого кавалерийского полка в Кенигсберге. Она каждый день говорила мне, что в Кенигсберге любовника не имела, но теперь наверстывает это в Бамберге. Там я начал коллекционировать трусики, и это привело к неприятностям, когда явилась тайная полиция искать какого-то воришку. Ребята в шляпах и кожаных пальто устроили всеобщий обыск

и обнаружили мою коллекцию, на всех трусиках были написаны имена. Жены, разумеется, не признали их своими. Однако среди полицейских было один обер-ефрейтор, который ненавидел офицеров. Все коллекцию отправили в Центральную полицейскую лабораторию в Берлине, и после того как эксперты основательно потрудились, добрые женщины оказались разоблаченными. Говорят, когда наш командир полка, оберст Хикмайстер, дочитал донесение из криминальной полиции рейха, то вскочил из-за стола и проглотил при этом монокль. Он застрял в прямой кишке, как оконце; чтобы удалить его, пришлось вызывать стекольщика. Всех офицеров-рогоносцев наказали переводом в дальние приграничные полки. Некоторые хотели развестись с женами, но управление делами личного состава запретило. Офицеры должны быть способны поддерживать дисциплину в своих семьях. При необходимости интенданты могли предоставить им пояса верности.

90

Ни пуха, ни пера! (нем.) - Примеч. пер.

— А для тебя чем все кончилось? — с любопытством спрашивает Барселона. — Не мог же ты оставаться после всего этого в Бамберге!

— Да, меня перевели в Одиннадцатый танковый в Падерборне, но водоносом я больше не был. Меня сделали пулеметчиком в экспериментальном батальоне. Это было не так уж плохо. Я смазывал замки. У нас в девятой роте был гауптфельдфебель, который коллекционировал лобковые волосы. Держал их он в коробочке с фотографией оскальпированной женщины на внутренней стороне крышки.

— Кончай, — грубо приказывает Старик. — Нам нужно подремать. К черту тебя и твоих бамбергских шлюх!

Три часа спустя нас будит один из пехотинцев.

— Сколько натикало? — сонно спрашивает Старик.

— Половина третьего, герр фельдфебель, — отвечает, заикаясь, несчастный солдат.

— Ты должен был разбудить нас в два, — резко выкрикивает Старик, натягивая сапоги.

— Ты спал на посту, солдат, — заявляет Хайде с видом ангела-мстителя. — Я доложу о твоем нарушении дисциплины. Это может кончиться для тебя расстрелом!

Хайде любит казни.

Барселона медленно встает и потягивается так, что хрустят суставы. Автомат фельдфебеля-бранденбуржца падает на землю. Тут же вспыхивает ссора.

Мы незаметно проскальзываем через линию фронта и идем прямо на позиции русских.

«Капитан» Василий напускается на русского лейтенанта в манере НКВД и угрожает ему Колымой.

Поднимается ветер. Снег летит нам в лицо большими тучами. У меня в сапоге какой-то камешек. Я стараюсь забыть о нем, но это заставляет лишь думать о камешке все время. Он кажется булыжником. Сажусь у придорожного столба и ощупываю ногу.

— Qu'as tu? [91] — раздраженно спрашивает, наклонясь ко мне, Легионер.

— В сапог попал камешек.

— Mille diables [92] , и только-то! — бранится он. — Побыл бы ты в Гермерсхайме, где занимались утренней зарядкой в заполненных гравием сапогах.

Легионер помогает мне снять сапог. Камешек до того маленький, что даже не верится, что он может причинять такую боль.

— Неженка, — язвит Легионер. — Стонать из-за такого пустяка!

91

Что у тебя? (фр.) - Примеч. пер.

92

Тысяча чертей (фр.) - Примеч. пер.

На Даниловском кладбище мы устраиваем отдых после утомительного марша в метель.

Порта предлагает поиграть в кости, но ни у кого нет желания, поэтому он играет с собой и всякий раз выигрывает.

— Скоро сделать большой взрыв, — говорит Василий, — только нужно остерегаться чертова НКВД. Это настоящий дьяволы. Если попадемся, конец. Отвоевались!

Когда мы сидим, пригнувшись, у широкого Варшавского шоссе, мимо проходит длинная колонна Т-34 — так близко, что мы ощущаем на лицах выхлопные газы, будто горячий ветер.