Благими намерениями
Шрифт:
– Всё, уходим!
– громко закричал черноволосый.
– Гфаф Шпефлинг? Бафон Финслакт? А как ше моя лошадь?!
– с отчаянием произнёс сыскарь, зажимая рукой окровавленный рот.
– Хрен с ней, с лошадью!
– Мольх и два рыцаря-друга, напоследок исполосовав самых наглых, отступили в первый переулок. Винслакт на бегу стукнулся лбом об угол дома, не разбирая дороги через смятый шлем. Остальные предпочли встать наперекор и попытаться задержать этот дикий вал. Выстроившись шеренгой, они начали периодично бить мечами об щиты.
Самым свежим был Шперлинг. Мольха и Винслакта
– Только не тупик!
– закричал на бегу Шперлинг, ввинчиваясь в узкий переулок, где две телеги уже не разъехались бы.
– Он самый, родной!
– раздалось из-под шлема Винслакта, которому пришлось выкрутить голову набок, чтобы хоть что-то разглядеть.
– Тфою гфафдию, мою кафалькаду! И што делать? Куда бешать-то?
– спросил граф, сплёвывая кровь, - четыфе жуба фыбили, шволоши!
Чернь, всё-таки сметя кордон, преследовала их, не решаясь подойти ближе, но и не отставая от троицы. Вслед рыцарям и сыскарю летели проклятья и грязные оскорбления, на которые никто не счёл нужным отвечать. У одной из стен стояла телега, нагруженная хворостом. Рыцари быстро посовещались, толкнули Мольха почти к самому тупику и встали за телегой.
Толпа всё напирала и напирала. Полетели камни, палки, комья грязи.
– Отдайте нам этого гардарийского ублюдка!
– донеслось сзади.
– Курвины дети! Стройся по одному и ко мне! По одному, пся крев!
– закричал Шперлинг.
– У тебя чертежи есть, Панкурт?
– спросил Винслакт.
– Какие чефтеши?
– Твои чертежи, граф! Чтобы мы собрали тебя потом по ним.
– Так што будем делать-то?!
– засуетился сыскарь.
– Сухой! Давай поджигай, Шпер!
– уже не обращая внимания на Мольха, осмотрел хворост русый, выплескивая самогон из фляги, - Они уже близко.
Шперлинг поднёс кресало и попытался высечь искры. Винслакт прикрывал его лицо щитом. Откуда-то со второго этажа раздался истошный крик "Хулиганы! Поджигатели! Держи их!". В ответ из-под шлема донеслось что-то типа "Заткнись, дура!".
– Мокрое! Винс, мокрое!
– Что мокрое?
– Кресало отсырело! Мокрое, пся крев!
Мольх подбежал, оттолкнул рыцарей, ударил ладонью одной руки по сгибу другой, выставил средний палец и закричал во всю глотку:
– Фус кью!
На кончике пальца вспыхнул огонёк и подпалил хворост. Язычки пламени начали весело разбегаться по телеге. Троица отбежала к глухой стене.
– Вот ты колдун!
– восхищённо сказал русоволосый.
– Давай, Панкурт, становись мне на плечи и сигай отсюда!
– не поддержал восхищение Шперлинг.
– Но... А как ше фы?
– вытаращил глаза сыскарь.
– Серьёзно ты их разозлил!
– снова ответил чернявый рыцарь, улыбнувшись, - впал в немилость к быдлу. Как жить-то с этим дальше будешь?
– Отобьёмся, нам не впервой, - вставил Винслакт, всё ещё пытаясь снять амуницию,
Когда Мольх уже сидел на стене, чернявый крикнул:
– Беги к воротам и сваливай в свою Гардарию! Может, и свидимся ещё! Приезжай в гости! Тагорн, юго-восточный округ, спросишь замок Шперлингов!
– Шашливо!
– сыскарь исчез за стеной.
Рыцари переглянулись. Русый, согнувшись, снова попытался снять шлем обеими руками или хотя бы ровно его поставить, но вмятина была слишком глубокая.
– Осторожнее, шею сломаешь!
– А говорили, "настоящая лавессидская сталь"!
Шперлинг постучал перчаткой по шлему.
– Подделка. Ну что, устроим им танец на углях?
– Вообще-то рыцари в латах не отступают, но в данный момент этим можно пренебречь, ибо отступать некуда!
– бубнил Винслакт.
– Тогда вперёд! Покатили! Главное, выдавить их, потом отмахаемся.
– Сволочи! Я за доспехи пятьдесят баранов и пять коров отдал!
Русый и черноволосый схватились за оглобли и начали толкать окончательно разгоревшуюся телегу на толпу.
ЭПИЛОГ
Приближалась вечерняя пора. Небо постепенно превращалось из бледно-голубого в чёрное, и скоро должны были зажечься первые звёзды. Солнце, весь день жарившее землю, отступило с небосвода и скрылось за лесом. Воздух постепенно остывал, наполнялся прохладой и загустевал, как студень. Но по-прежнему царили духота и безветрие.
Пространство, едва различимое за плотно растущими елями, окружала гнетущая, мёртвая тишина. Cверчки, начинавшие стрекотать в это время, куда-то попрятались и не издавали звуков. Не наблюдалось даже комаров и прочей мошкары, имевшими обыкновение летать вокруг тела маленькими роящимися тучками и доставлять массу хлопот. Всё вокруг словно застыло, как картина: ни звуков, ни движений.
Становилось всё темнее и темнее, предметы выцвели, оставив от себя лишь контуры, а лес, казалось, поглотил в своё нутро всё, до чего смог добраться. Теперь он выглядел чёрным монолитом, вонзившимся прямо в небо. Наконец, по верхушкам деревьев начал гулять верховой ветер, принося с собой ощущение прохлады и раскат дальнего грома.