Бизнес - класс
Шрифт:
Перед входной дверью Коломнина поджидал набычившийся Богаченков.
– Сергей Викторович, я хочу сказать. То есть специально ждал... В общем вы как хотите, но я от Ларисы Ивановны не отступлюсь и банку ее не сдам. Потому что это... и вообще бесчестно, - вместо приветствия выпалил он.
– Ну, и не отступайся. Что с иском?
– С иском? А что с иском? Оспорили, конечно. В среду к обеду судья обещал выдать им отказ.
– Стало быть, и надо продержаться до среды. Так?
– Так. Но вас же вроде как в банке повысили, - богаченковская физиономия обескураженно расплылась.
– Само собой, так.
– Как раз не за что. И лыбиться перестань. А то еще отметелят.
На них как раз зыркнули те самые два бригадира.
Кивнув секьюрити, Коломнин прошел в особняк. И сразу очутился среди всплесков голосов и усталых женских стенаний. В холле первого этажа незаметными тенями, как и подобает женщинам Востока, сновали азербайджанки.
Мужчины, в основном сотрудники "Нафты", один за другим подходили к креслам в углу. Там, укутанная в темный, прозрачный платок, в компании жены Мамедова, заплаканной Зульфии, восседала Лариса. Хотя Зульфия была единственной дочерью умершего, а Лариса лишь невесткой, соболезнующие обращались прежде всего к ней. И сама Зульфия, кажется, воспринимала это как должное. Коломнин поразился происшедшей в Ларисе перемене: с запавшими глазами на потемневшем лице она безучастно протягивала руку подходившим, что-то негромко отвечала, углубленная в себя.
В отличие от нее Зульфия подмечала происходящее вокруг, а потому первая заметила Коломнина, тут же наклонилась к Ларисе, что-то шепнула. Лицо Ларисы вспыхнуло, она поднялась поспешно, обыскивая залу глазами, и, не дослушав очередного соболезнующего, пошла навстречу.
– Сережка! Наконец-то! Ну, где ж ты был?
– не стесняясь наступившей тишины, обхватила его руками, потерлась лицом о грудь.
– Если б знал, как мне тяжко!
– Лариса! Прими мои соболезнования, - пробормотал Коломнин, оглаживая ее за плечо - сочувственно и напоминающе.
– Ларочка! На нас смотрят. Она недоуменно подняла лицо, и - горло Коломнина перехватило: на чистое, не знающее трещин лицо ее будто набросили паутинку из первых морщинок. Успокойся, милая, я с тобой. Теперь всегда с тобой.
Глаза ее залучились.
– Я привез новости. Надо бы обсудить. Правда, сейчас неподходящее время...
Лариса взяла его за руку и сквозь строй сочувственно-осуждающих глаз решительно повела в малую гостиную.
Одна из пожилых женщин, поджав губы, пошла следом, настигла их на пороге.
Лариса обернулась:
– Какие-то проблемы?
– Негоже в эту минуту оставаться наедине с посторонним мужчиной!
– Я занята. Освобожусь - выйду. Займитесь пока гостями, - властно произнесла Лариса и, легонько оттеснив опешившую блюстительницу нравственности, решительно прикрыла за собой дверь.
– Как же они меня достали!
– Даже не предполагал, что ты настолько была привязана к Фархадову, признался Коломнин.
– Насколько?!
– вскинулась Лариса.
– И ты туда же! Все разглядывают, будто из-под корки какие-то мысли потайные выдрать хотят. А нет никаких мыслей! Он же мне как отец был. Понимаешь? Даже к тебе ревновал как отец. А теперь налетели отовсюду какие-то неведомые родственники и - ходят, меряются любовью. А сами стены глазами обшаривают. Наследнички!
– Устала?
– Не в том дело. Казбек тоже как с цепи сорвался: зачем дядю Салмана одного отпустила? Да не в нем дело.
"Я же просил!" - едва не сорвалось с языка Коломнина.
– Надо же - такое невезение. Приехать в Минэнерго как раз тогда, когда Гилялова вызвали в Правительство. Да это бы полдела. Так еще столкнулся с этой сволочью Бурлюком.
– И что тот ему наговорил?
– Точно неизвестно. Референт открыл им кабинет Гилялова. Там и говорили наедине. Через десять минут Бурлюк выскочил, - у Салман Курбадовича приступ. Теперь, конечно, утверждает, что о делах вообще не говорили. А с чего тогда приступ? Да и о чем им говорить было? Прямо мистическое стечение обстоятельств.
– Мистика подготовленная, - значительно произнес Коломнин.
– Надо же было, чтоб и Фархадов в этот день приехал, и Бурлюк - из Германии...
– она словно споткнулась.
– Что? Что ты сказал? Ты хочешь сказать?!..
– Гилялов ведь был предупрежден о приезде Фархадова?... То-то что. Я собственно с этим торопился.
– Да ты!.. Только посмей подумать даже. Гилялов - это его ученик. Если хочешь знать, вообще настаивал на Новодевичьем хоронить. Час назад звонил: в Правительстве уже заготовлен проект о присвоении нефтяному институту имени Фархадова. Сказал, что отныне и я, и дочь будем под его отдельной опекой.
– То, что он по части присвоений силен, я еще с прежних времен знаю, усмехнулся Коломнин.
– А опекой он тебя действительно обеспечил. Нефтяные эксперты, что с банковскими сотрудниками прикатили, - это братки из его дочерней компании. На днях банк "Авангард" вошел в уставный капитал Генеральной нефтяной компании, и наезд совершается по указке Гилялова. Хочет загрести "Нафту" под себя.
– Не смей!
– поддерживаемая Коломниным, Лариса медленно осела на кресло. Не смей повторять сплетни! Ты что, не понимаешь, Гилялов - теперь единственный человек, на которого мы можем опереться? И потом - он же не знал, что...Салман Курбадович умрет.
– Не знал! Потому и действовал чужими руками. А теперь знает. И довольно стенаний!
– Коломнин почувствовал, что она на грани нервного срыва.
– На Кипре я встречался с Ознобихиным.
То ли от неожиданного окрика, то ли от упоминания фамилии Ознобихина, Лариса, и в самом деле готовая впасть в истерику, встряхнулась. Ротик ее непроизвольно раскрылся.
Но по мере того как слова Коломнина бомбардировали ее тяжелыми градинами, внезапно обрушившимися среди лета, глаза Ларисы сузились, губы подобрались в упрямую линию.
– Четверик прилетит с часу на час. И тут же будет добиваться аудиенции, закончил рассказ Коломнин.
– Уже звонил, - глухо подтвердила Лариса.
– По словам Ознобихина, - Коломнин отошел к окну, приподнял портьеру, будто разглядывая происходящее на улице, а на самом деле, чтоб не смотреть на Ларису.
– Четверик будет предлагать за компанию полтора десятка миллионов долларов. Но согласится на пятьдесят.
Он замолчал, ожидая реакции. Но то, что услышал, поразило: Лариса захохотала. В беспокойстве Коломнин обернулся, ища глазами что-нибудь из напитков. Однако искать успокоительное не пришлось. То не была истерика. Это был злой смех задетого за живое человека, которому пересказали оскорбительную остроту на его счет.