Битва с богами
Шрифт:
— Ну, вот как-то так, дорогой мой, — произнес худой, долговязый посетитель затрапезного вида, с неряшливыми старомодными бакенбардами.
Звали его Родион Хватов, и он вполне соответствовал своей фамилии. По трудовой книжке он являлся сотрудником Исторического музея, а по призванию был мелким ворюгой из подвида несунов. Эдакий застенчивый крохобор с тонкой душевной организацией. Работай он на заводе, таскал бы шурупы и гвоздодеры. Но господь рассудил ему родиться в интеллигентной московской семье, поэтому, как в анекдоте, он воровал картины… Точнее,
На этот раз загребущую свою лапу он запустил в секретный фонд, где хранились предметы, вывезенные из Германии во время Второй мировой войны.
Фонд располагался в одном из подмосковных городов. Там в бетонных бункерах, при строгом соблюдении режима температуры и влажности, хранились сокровища Третьего рейха. Некоторые были разложены, пронумерованы и каталогизированы. Другие так и остались в заколоченных ящиках, толком не описанные и не оцененные.
Долгое время Россия не признавала даже факта наличия таких хранилищ. Ныне никто не отрицал очевидного, однако доступ к сокровищам имели очень немногие. К сожалению, среди этих немногих был и Хватов.
— Хорошая вещь, — нахваливал сотрудник ГИМ свой товар.
— Ты где его спер? — спросил Зельцман.
— От бабушки достался.
— И как зовут твою бабушку? Не маршал Жуков, который брал Берлин?
— Яша, ты же знаешь… У меня опять нашли кучу болячек. Мне нужны дорогие лекарства. А наше горячо любимое государство решило заморить работников культуры голодом. Почему я отдал все русской культуре, а она не может взамен дать мне самую малость?
Антикварщик усмехнулся, подумав, что эта малость не так и мала. И что Хватов, хватая очередную безделушку, все время жалуется на здоровье.
Зельцман посмотрел на массивный серебряный медальон, явно древний, на котором шел затейливый рисунок. Он был отделан золотом и несколькими драгоценными и полудрагоценными камнями. Работа, конечно, не супер, но древность чувствуется. И клеймо какое-то затейливое. На вид век пятнадцатый-семнадцатый.
Осмотрев предмет со всех сторон, Зельцман поинтересовался:
— Сколько ты за этот полицейский жетон хочешь?
— Сто.
— Рублей?
— Обижаешь. Сто тысяч вечнозеленых, Яша. Никак не меньше. Ты же не хочешь моей смерти?
— Ты должен жить, Родион, — торжественно произнес Зельцман. — Поэтому десятку дам.
— Пойду я от тебя. — Хватов укоризненно посмотрел на него через круглые очки с толстыми стеклами. — Какой-то ты ныне несерьезный.
— Приносишь мне паленую вещь и нагло требуешь сотню гринов. На фига козе баян, Родиоша? Или ты меня за кого-то не того держишь?
— Я тебя люблю как брата. И говорю как на духу. Этой бляхи никогда не хватятся, потому что описание в книге учета — медальон серебряный, масса такая-то, ни года, ни эпохи. Я нашел похожую вещицу. И никто не скажет, что это не она… Яша, я тебя когда-нибудь подводил?
— Эх, Родион, в старые времена тебя бы расстреляли.
— Или я бы кого-нибудь расстрелял.
— Очень вещь специфическая, — поморщился Зельцман. — Не думаю, что на нее будут покупатели.
— Будут.
— Пятнадцать, — воскликнул антиквар.
Ему не очень хотелось покупать ворованную вещь. И как всегда в нем боролись алчность с осторожностью. И как всегда алчность побеждала.
— Шестьдесят, — поморщился Хватов.
— Восемнадцать.
Торговались они отчаянно, как на базаре в Хургаде. Наконец сошлись на сорока тысячах долларов.
Через несколько дней Зельцман сбыл медальон за сто двадцать тысяч долларов. И «амулет Гербера» начал свое движение.
Глава 39. Молитва Вознесения
Где-то в отдалении завыла собака. Я споткнулся о выступающую из асфальта железяку и едва не растянулся на земле. Выругался шепотом.
— Я на объекте, — негромко послышалось в наушниках — чувствительный микрофон передавал даже шепот.
— Понял, Робин. Продвигаемся аккуратненько так, сквозняком, вперед.
Рука моя сжимала рукоятку пистолета-пулемета «Клин». Я осторожно шагал по территории заброшенного троллейбусного парка, которая в недалеком будущем будет расчищена и отдана под строительство элитных жилых домов. А пока тут кучковался всякий сброд. Пустые помещения, где раньше были троллейбусы, облюбовали бродячие собаки и не менее бродячие люди.
Но сегодня тут разыгрывается совершенно другое представление.
— Свет пробивается через приоткрытую дверь ангара, который справа от ворот, — сообщил Шатун, обводивший биноклем территорию со своего наблюдательного пункта на крыше близлежащей пятиэтажки.
— Уверен, что территория не контролируется? — спросил я.
— Дай время на прикидку.
Минут на пять мы все замерли. Только Шатун совершал какие-то невидимые мне телодвижения и в итоге резюмировал:
— На территории движухи нет. Они все сосредоточились в ангаре.
— Стягиваемся туда.
Получив информацию, мы решили не брать никого из силовиков, а обойтись своими силами. Сдернул на акцию я всю свою группу «перевертышей». И теперь думал, что, возможно, погорячился. На душе было тревожно. Может, надо все же было подогнать спецназ, плотно блокировать периметр? С другой стороны, мы собирались брать не боевиков и террористов, а группу жалких идиотов, решивших свести счеты с жизнью.
Когда общество больно, экстремизм начинает самораскручиваться, на что и делают ставки террористы и политические авантюристы. Размягченное общественное сознание воспринимает кровь, насилие и идеологию ненависти без яростного отторжения. А часть общества находит в этом повод отринуть все человеческое. И у самых кровавых сектантов, серийных убийц, террористов всегда находятся группы поддержки, последователи и подражатели, сбивающиеся в стайки, наполняющие своими словесными испражнениями Интернет. Кто-то из них играл в игру. Кто-то решил свихнуться всерьез.